Чтение онлайн

Русские вломились в улицы прусского города.

– Сульт!
– крикнул Наполеон.
– Вышвырните их оттуда!

Все смотрите на Сульта - сейчас он станет велик...

Барклай-де-Толли был ранен в руку.

– Сомов, - кричал он своему помощнику, - только не отступать!

Уличный бой всегда ужасен, и солдаты потащили Барклая в переулок, он и сейчас, истекая кровью, все еще звал Сомова:

– Держать каждый забор... каждое дерево...

Наполеон все время спрашивал у Бертье:

– Где же пленные? Сколько их взято?

Бертье он просто надоел этими вопросами.

– Да какие тут пленные, если все держится на штыках! Убивают всех подряд, никого не щадят - ни мы, ни они... Вы посмотрите, сир, что они там вытворяют!

Русская армия широким полукругом плавно, но жестко охватывала фланги французов. Наполеон, почуяв опасность, выдвинул корпус Ожеро, и корпус полег замертво, а сам Ожеро, весь израненный, едва выбрался живым.

– Если б не эта пурга...
– оправдывался он.
– Ради чего мы сюда забрались? Что нам тут надо?..

Дохтуров вел конницу прямо на кладбище.

– Вот он!
– и палашом указывал на императора.

Наполеон увидел близ себя плещущие взмахи палашей, кромсающих его "ворчунов", он растерянно озирался:

– Бертье, что такое? Это не бой... резня!

Мюрат, спасая шурина, стронул лавину доблестной кавалерии. Он опрокинул ряды русской инфантерии, но ничего не достиг и пошел обратно, впервые узнав, что против урагана его неистовых сабель русские умеют выставлять жала штыков, они вышибают всадников из седел, вспарывают животы лошадям. Но с другой стороны кладбища Прейсиш-Эйлау князь Петр Багратион ударил своей конницей, к Наполеону уже подвели лошадь, он видел бегущих солдат гвардии, призывая их:

– Не терять знамен... берегите моих орлов!

Мимо него пронесло в седле умирающего казака, который, уже ослепленный смертью, уносил как раз императорского орла, размахнувшего блестящие крылья. Бертье доложил, что корпус Нея на подходе, еще немного - и можно пускать в дело корпус Даву.

Ней, оглядев поле битвы, сказал перед атакой:

– Великий Боже, что нам даст этот день?

Наполеон выпустил и Даву в эту мясорубку сражения:

– Смотрите на Даву - он сегодня станет велик...

Русским было сейчас все равно, какого зверя выпустит Наполеон из клетки - Ожеро, Нея или Даву. Пушки батарей Ермолова и Раевского работали так, что в воздухе кружились обломки оружия, взлетали каски и кивера, оторванные ноги лошадей и руки всадников, сжимающие сабли... Даву отошел... Наполеон почуял нутром, что дух его армии уже поколеблен в атаках, которые не дали ему никаких результатов. Он уже фантазировал, что сказать в бюллетене - для парижан, для Европы, для всего мира... В самом деле, что тут скажешь?

– Где же пленные? Где пушки? Где знамена?

Трофеев не было, а снег к вечеру стал коричневым от крови, которой в этот день не жалели ни русские, ни французы, трупы лежали грудами - да, это бойня! И нельзя закончить ее, и только ночь смогла прекратить резню...

Беннигсен созвал генералов, спрашивал: как поступать далее?

– Утром начнем все сначала, - сказал Ермолов, как всегда мрачный. Начнем с первого выстрела до последнего.

– Мы уже победили!
– воскликнул пылкий Багратион.
– В этом нет сомнений. Не будем ждать утра... сейчас!

Граф Петр Толстой был осторожен в выводах:

– Господа, Наполеон сегодня НЕ победил нас...

По законам того времени победившим считался тот, кто оставался ночевать на поле битвы. Беннигсен отвел свою армию ближе к Кенигсбергу, а Наполеон, обрадованный, отправил в Париж хвастливый бюллетень о своей победе. Дабы пресечь сомнения журналистов, он восемь дней подряд еще морил голодом и морозил своих солдат у Прейсиш-Эйлау, этой долгой стоянкой доказывая Европе правдивость своего лживого бюллетеня{10}. Он никого не обманул: его армия не могла опомниться после битвы, нервное потрясение было слишком грандиозно, и Наполеон все время допытывался у Бертье: "Отошел ли Беннигсен? Далеко ли?.."

Разом началась оттепель. Всю солому с крыш обобрали, скормив ее несчастным лошадям. Госпитали Кенигсберга были забиты русскими ранеными ("Из коих многая до сих пор не получали перевозки, около 10 мрут каждодневно" - это слова очевидца). Беннигсен расписал в донесении свою, конечно, победу, чтобы царь порадовался, он депешировал ему, что отсылает в Петербург двенадцать императорских орлов:

– Несите их все сюда... курьеры ждут!

Из двенадцати орлов нашли только пять, и Ермолов сказал:

– Остальных не ищите - их уже пропили.

– Как пропили?
– обомлел Беннигсен.

– А так...

Выяснилось, что солдаты, не понимая ценности священных для Наполеона реликвий, обменяли его орлов на водку в прусской деревне. Не будем судить их за это: продрогшие на морозе, они хотели согреться. Но зачем орлы французской гвардии нужны в крестьянском хозяйстве - кто знает...

Наполеон в эти дни говорил Бертье:

– Нашей длинной веревке пришел конец. Выхода нет, и надо призвать в армию молодежь набора восьмого года.

Бертье сказал, что преждевременная конскрипция вызовет во Франции тревожный резонанс: "Не лучше ли нам подумать о мире?.." Наполеон жил в избушке, вьюга наметала сугробы. Вчера солдаты кричали ему: "Папа, хлеба!" Они кричали по-польски, и он ответил им словами поляков: "Нема хлеба". А где-то там, за снежными равнинами, лежала загадочная страна, которая на смену павшему легко ставила десять новобранцев. Убей их десять - из-под снега вставали сто.

– Прежде чем говорить о мире, Бертье, мы должны рассчитаться с русскими за Прейсиш-Эйлау... Париж я могу обмануть, но вас-то не обманешь: да, мы проиграли!

* * *

Весною 1807 года Александр выехал на войну, цесаревич Константин вел гвардию, включая и полк кавалергардов. Гаврила Державин, уже совсем дряхленький, проводил всю эту компанию в боевой поход виршами:

Ступай и победи никем не победимых,

Обратно не ходи без звезд на персях зримых...

По прибытии к армии царю показали войска, и они выглядели хорошо. Он не знал правды. Цесаревич открыл брату глаза; в соседнем лесу прятались по кустам голые люди.

– Кто вы такие?
– спрашивал царь.
– Почему голые?