Чтение онлайн

– Я... не француз, - язвительно отвечал Шувалов.
– Меня прислали сюда не за тем, чтобы сторожить багажи...

Вскоре приказом из ставки его отозвали в Фонтенбло, чтобы сопровождать Наполеона на остров Эльбу.

– Вы последуете за мужем?
– спросил он женщину.

– Нет, - резко вмешался Нейперг.
– Ее французское величество в прошлом австрийское высочество, а традиции дома Габсбургов повелевают ей исполнить волю родителя.

Перед отъездом Шувалова женщина плакала:

– Умоляю - не покидайте меня. Я окружена врагами, вокруг какие-то козни... я ничего не знаю в этой жизни, меня все грабят, унижают, бесчестят. Этот Нейперг... умоляю!

Ну, а что мог ответить ей Шувалов?

– К сожалению, у меня приказ: надо ехать...

Шувалова сопровождал фельдъегерь Семен Кулеваев - происхождения мужицкого, бывший курьер, человек семейный.

– Где ж это видано, чтобы жена за мужем не ехала? Да у нас в деревне такую курвишу любая курица залягала бы. Фонтенбло приближалось. Шувалов ответил:

– Помолчи, Сева, что ты понимаешь? Бедную девочку, ее привезли в Париж как овцу на заклание. За что осуждать ее? Чем она виновата, что явилась жертвой коварства Меттерниха и Шварценберга? Давай лучше пожалеем ее...

Дорога была наезженная, кони бежали хорошо.

* * *

Даже солдаты понимали вздорность маневров Наполеона. Здравый смысл диктовал: защищать Париж надо не вдали от Парижа, а как можно ближе к Парижу, но император, пребывая в мире расплывчатых иллюзий, уже не имел здравого смысла. "Если я погибну, - говорил он, - под развалинами моего трона погибнут и все..." Император был извещен о разладах, военных и политических, между Веною и Петербургом, отчего и питал надежды на развал коалиции. Его малость отрезвил приезд из Шантильона маркиза Армана Коленкура (он же и герцог Винченцский). Коленкур не стал щадить императора и честно сказал, что никто не желает мира с Францией, пока он, император, не отречется от престола. Наполеон испытал страх. Но еще больший страх угнетал маршалов.

– Не надоело еще таскаться по дорогам и таскать за собою нас?
– бурчал Ней.
– Если ему желательно погибнуть, так пусть удавится, только бы оставил Францию в покое...

Никакого почтения к своему суверену маршалы давно не испытывали. Бертье говорил: "Присмотритесь... он уже сумасшедший!" Стало известно, что Мармон и Мортье разбиты русскими при Фер-Шампенуазе - на подступах к Парижу.

– Что же нам делать?
– тускло спрашивал Наполеон.

– Заключать мир, - отвечал Бертье.

Наполеон машинально перебрал на столе бумаги:

– Да, да... мир? Но когда я произношу это слово, мне уже никто не верит... Я прикажу играть "Марсельезу"! Я верну Францию к временам революции, я верну ей те лозунги, что забыты... я отворю тюрьмы: свобода, равенство, братство!

– Он уже бредит, - говорил Бертье маршалам.

Наконец, сознание Наполеона обрело прежнюю ясность: Париж - центр общественной мысли Франции, а Франция со времен революции привыкла думать "головою" Парижа, сдать Париж - потерять Францию,- потерять все... Он принял решение:

– Через Фонтенбло - всей армией - на Париж!

Без отдыха, без сна, без пищи армию гнали форсированным маршем вдоль левого берега Сены. Люди с лошадьми падали в грязь, изможденные усталостью, юные конскрипты плакали, пушки кидали с мостов в реки, взрывали зарядные фуры, под проливными дождями - вперед... 30 марта гвардия тоже выдохлась и полегла на землю. Наполеон призывал:

– Вставайте! Осталось совсем немного.

– Иди сам, - отвечали ему бесстрашные "ворчуны".

На почтовой станции запрягли в коляску свежих лошадей. "Кого взять с собою?" Наполеон окликнул двух:

– Бертье и Коленкур, вам со мною.
– В пути он говорил им: - Неужели все кончено? Неужели и Париж? Ах, Париж...

Кучер громко объявил о следующей станции:

– Ла-Кур-де-Франс... до Парижа двадцать миль!

Бертье зорко всматривался в ночную дорогу:

– Коленкур, нам лучше выйти... с пистолетами.

Не прошло и минуты, как их коляска оказалась в окружении множества людей, молча бредущих куда-то. Ехала кавалерия, смачно поскрипывали лафеты пушек. Наполеон спрыгнул наземь.

– Бельяр, неужели вы?
– удивился он.

– Да, я. Генерал Бельяр, - отвечали из тьмы.

– Где армия Мортье?

– Вы стоите посреди этой армии.

– Мармона?

– Мармон увел ее к чужим бивуакам.

– Предатель! Кто в Париже?

– Русские и Блюхер.

– Где сын? Жена? Правительство? Брат Жозеф?

– Все бежали за Луару.

– Кто позволил им?

– Вы!
– ответил Бельяр, будто выстрелил...

Самая немыслимая брань, все самое омерзительное, что придумал человек для осквернения ближнего своего, - все это бурно извергалось Наполеоном на головы Бельяра, Коленкура, Бертье и даже кучера, на весь Париж, на всю Францию, на всю его армию:

– Я дал им славу, а они... зажравшиеся скоты! Я их всех поднял из ничтожества. Они оказались недостойны меня... А мой брат Жозеф? Грязная свинья... А этот Мармон? Они всем обязаны мне. Я дал им все... О-о, проклятая нация!

Остановились солдаты, офицеры. Молча они слушали, как беснуется император. Он кричал, чтобы они поворачивали обратно - на Париж, их ждет новая слава, его колчан еще насыщен стрелами, он будет на Висле, он вернется в Москву.

– А лошадей менять?
– спросил вдруг кучер.

– К чему?
– ответил ему Коленкур.

Наполеон толкал солдат, бил по лицу офицеров:

– Назад, ублюдки... в Париж! Вы слышали?

Перед ним возник отважный генерал Бельяр:

– Никуда они не пойдут.

– Почему не пойдут?

– Я, генерал Бельяр, запрещаю им это... Мы покинули Париж по условиям капитуляции и обратно не вернемся.

– Какой подлец сдал Париж на капитуляцию?

– Это сделали честные французы, - ответил Бельяр, - а честные люди другой нации приняли ее от нас.

Наполеон, поникший, побрел прочь. Он двигался вдоль шоссе, посреди обозных телег, он громко требовал:

– Где мой экипаж? Где лошади? Куда все делось? Где моя армия? Где жена? Куда дели сына?..

Коленкур сказал начальнику станции:

– Ничего не бойтесь и ничего ему не давайте. Он сейчас перебесится, а потом притихнет... как всегда.

Наполеон дошел до колодца и сел на его край, погрузив лицо в ладони, в такой позе и застыл. Бельяр спросил:

– А он не кинется туда... вниз головой?