Чтение онлайн

Весь Старый город, с его причудливыми домами бледно-розового и бледно-голубого цвета, наклонными крышами из красной черепицы и видавшими виды бронзовыми дверными кольцами, был взорван нацистами в 1944 году, после неудавшегося вооруженного восстания в Варшаве. Гитлер был настолько взбешен этим восстанием, что приказал стереть столицу Польши с лица земли. Нацисты систематически разрушали Варшаву и уничтожили до основания 90 процентов всех построек города. Красная Армия в это время расположилась лагерем на берегах Вислы, в нескольких милях от города, наблюдая за ходом событий и ничего не предпринимая. Послав заранее партизанам условный сигнал о наступлении, русские устроили себе пикник вместо того, чтобы присоединиться, как было обещано, к битве. Их бездействие позволило нацистам покончить со всеми вооруженными повстанцами, которые потом могли бы выступить против захвата Советами разрушенного города.

Из-за этого предательства у СС были развязаны руки для методичного убийства более чем двухсот тысяч гражданских лиц в ходе бомбардировок и казней. В то время чуть не лишилась жизни и моя мать. Она и бабушка были схвачены нацистами во время одной из уличных облав. Всех попавших в облаву выстроили вдоль стены для расстрела. Только вмешательство проходившего мимо офицера вермахта, которому, очевидно, стало жаль женщину, державшую на руках четырехлетнюю веснушчатую девочку, сохранило им жизни.

Остальным пятидесяти их соседям в тот день не так повезло. После войны польское марионеточное правительство тщательно восстановило весь старый аристократический центр города, тонко показав тем самым фигу новым/старым владыкам из Москвы. Детальное восстановление центра города было одним из того немногого, что польские красные постарались сделать на национальном подъеме всего народа, что позволило привлечь к работам опытных жестянщиков и каменщиков со всей страны. Правительство также занималось восстановлением и остальной части Варшавы. Моя мать, как и все ученики начальных школ Варшавы в конце 1940-х годов, посвящала один день занятий в школе сбору кирпичей из развалин для их повторного использования в реконструкции столицы.

– Мы пропускали занятия в школе и думали, что это чудесно, – говорила мама с усмешкой, когда я спрашивал ее об этой общегородской программе. (К сожалению, детский труд был отчетливо заметен в большинстве районов столицы, где притулившиеся друг к другу осыпающиеся жилые дома, в сущности, умоляли о новом блицкриге.)

Мои родственники, Романы, жили на первом этаже большого здания типового проекта, похожего на спичечный коробок. Эти проекты в массовом порядке экспортировались Советами во все их колонии. Когда я впервые в 1991 году появился в их дверях, тетя Дагмара встретила меня, смущенно покраснев.

– Мы знаем, что здесь тебе не удастся жить так, как ты привык у себя на Западе, – извинилась она, пропуская меня в узкую, облицованную деревянными панелями прихожую, где на одном крючке висели по пять потертых пальто. – Пожалуйста, прости нас за такую обстановку. Мы, должно быть, кажемся тебе очень старомодными.

Потребовалось сделать некоторое усилие над собой, чтобы скрыть шок от того, как четыре человека и две собаки могли уместиться на площади не намного большей, чем моя спальня в Монреале. Кухня со старым дребезжащим оборудованием и восемью квадратными футами желтоватого линолеума на полу легко уместилась бы в моем туалете.

Мои страдания еще более усилились, когда я узнал, что дядя Анджей вынужден жить в отдельном холостяцком помещении, расположенном дальше по коридору от остальной семьи Романов. Подобное нелогичное положение комнат в квартире, возможное только при коммунизме, для меня представлялось существенным шагом вниз по сравнению с условиями, в которых он родился.

Анджей был старшим двоюродным братом моего отца. Для меня он был своего рода напоминанием о том, какой могла бы стать моя жизнь, очутись мой отец тоже за «железным занавесом».

Анджею не было и пятнадцати, когда однажды утром 1946 года на виллу Романов вломились крестьяне, сталинские приспешники, стали ломать мебель и все громить.

– Пакуй свои сумки, свинья! – потребовали они и затолкали всю семью в открытый грузовик.

Имущество Романов было конфисковано «за преступления против народа», отца Анджея несколько дней допрашивали, а семью переселили в коммунальную квартиру, где они должны были жить вместе с тремя другими перемещенными семьями. Из-за буржуазного происхождения Романы не могли устроиться на работу и сумели выжить в послевоенные сталинские годы только за счет продажи фамильных вещей.

Высокий, щеголевато выглядевший мужчина лет шестидесяти пяти, с редеющими волосами и выразительными глазами, Анджей походил на сильного, жилистого спортсмена на пенсии. Он выглядел как джентльмен, рожденный для ношения смокинга, потягивания коктейлей с шампанским и стряхивания ароматного пепла с сигареты в мундштуке из слоновой кости. Юрист по образованию, он никогда не занимался юридической практикой и давно выбрал для себя карьеру спортивного обозревателя. При коммунистической власти спортивное обозрение являлось единственным видом журналистики, в котором было позволено говорить правду, не перенапрягать себя работой в офисе и выезжать за рубеж. Выбранная Анджеем профессия хорошо сочеталась с двумя его страстями – теннисом и карточной игрой в бридж с высокими ставками.

В восьмидесятые годы Анджей, как и половина его сверстников-поляков, стал диссидентом. Риск пробуждал в нем азартного игрока. Иногда он и его коллеги забирались с самодельными импульсными передатчиками-глушителями на крыши самых высоких домов, чтобы глушить правительственные радиопередачи вечерних новостей. В результате любой слушатель в радиусе одной мили мог слушать передачи «Солидарности» вместо пропагандистских передач польского Политбюро.

– Обычно это приводило комми в бешенство, – смеялся он, когда бы ни рассказывал эту историю, которую, кстати, повторял довольно часто. – У армии были автомашины с пеленгаторами, которые позволяли определять наше местонахождение. У нас оставалось лишь две минуты, чтобы направить наш сигнал и убраться с места, дабы не превратиться в мишень для милиции.

Кроме того, Андрей писал под псевдонимом статьи для подпольных газет, которые издавала «Солидарность» на деньги ЦРУ.

После падения коммунизма Анджей некоторое время работал пресс-секретарем фракции «Солидарности» в парламенте 1991 года. Однако вскоре он дистанцировался от профсоюза из-за его оппозиции к экономической реформе. К тому времени «Солидарность» превратилась в собственную тень. Больше не существовало такого, как в 1980-х годах, мощного движения, включавшего в себя фактически каждую польскую семью. Оно раскололось на полдюжины враждующих между собой партий, многие из которых выступали за сохранение расточительного субсидирования из бюджета для поддержки на плаву коммунистической промышленности.

– Какая короткая память у людей, – проворчал однажды вечером Анджей, когда мы собрались у старого телевизора, чтобы посмотреть репортаж о забастовках, охвативших всю страну против выдвинутой правительством аскетически строгой экономической программы, известной под названием «шоковая терапия». – Какая короткая и избирательно направленная память, – уточнил он. – Быстро же они забыли очереди за хлебом, – продолжил Анджей, когда Дагмара принесла чай, который мы пили по-русски, предварительно ошпаривая кипятком высокие стаканы. – И те дни, когда на полках магазинов были только одни бутылочки с уксусом. Они враз забыли всю ту ложь и ночные визиты тайной полиции. А они сейчас помнят лишь то, что у них были деньги, на которые не могли вообще что-либо купить.