Чтение онлайн

Наследие прошлого – полная занятость, когда централизованное планирование создавало такие замечательные карьерные возможности, как наблюдающий за эскалатором универмага, в обязанность которого входило нажимать на кнопку аварийной остановки, если вдруг чье-то пальто окажется зажатым ступеньками движущейся лестницы.

Тем не менее старая женщина держалась с достоинством, как официальный страж ворот нашего дома. Ее поведение больше походило на манеры президента правления кооперативного общества где-нибудь на Манхэттене, чем на роль скромного привратника. Хотя она, вероятно, и не смогла бы оказать серьезного сопротивления вторгшемуся незнакомцу, но непоколебимо и истово стояла на страже своих жильцов, многие из которых выросли у нее на глазах. Требовалось сделать нечто особенное, чтобы новые жильцы, въехавшие в этот дом, заслужили бы ее признание. Однако со временем короткие кивки головой, которыми она жаловала нас вначале, постепенно смягчились до слабых улыбок и лишь затем обратились в вежливые приветствия. А однажды утром она с материнской заботой осведомилась о моем здоровье.

Вначале я был даже почти разочарован, открыв для себя, что русские больше не были для меня людьми, которые с дьявольским упорством стремятся к территориальным завоеваниям или хотят причинить вред кому-нибудь. Роберта подшучивала надо мной, говоря, что я оказался под воздействием собственной шоковой терапии, исцеляя себя от постколониального синдрома, причинявшего боль всем странам, которые раньше были подвластны СССР. Но истина была в том, что никто в Москве, казалось, ни на йоту не беспокоился о том, чтобы вернуть обратно Польшу и бывшие владения. Каждый был слишком озабочен тем, как заработать деньги.

Московское бюро газеты «Уолл-Стрит Джорнел» располагалось на верхнем этаже шестнадцатиэтажного здания, поодаль от делового Садового кольца, по соседству с одной из зловещего вида сталинских высоток, напоминающих свадебный торт. Дом представлял собой сборную конструкцию, похожую на спичечный коробок. Такие проекты очень любили в хрущевские времена стесненные сметой строители. У этого сооружения имелось десять тысяч клонов в Москве и бесчисленное количество близнецов от Камчатки до Кракова, которые повсюду нарушали гармонию городских пейзажей.

Несмотря на невыразительный фасад, это здание имело и некоторые привлекательные особенности. Оно принадлежало Министерству иностранных дел России и поэтому было достаточно безопасным и относительно недорогим. В середине девяностых годов цены на недвижимость в Москве неимоверно выросли в связи с наплывом в город иностранцев. Спрос на современные помещения для офисов стал настолько опережать предложение со стороны города, располагавшего только давно не ремонтировавшимися зданиями, построенными еще в советскую эпоху, что турецкие и австрийские строители, стремительно возводившие свои стеклянные коробки в каждом втором квартале, стали запрашивать за аренду помещений в них цену на уровне Токио.

Местоположение офиса газеты «Джорнел» имело еще одно преимущество – здание стояло поблизости от московской «Уолл-Стрит», где возвышались три массивных строения в форме полумесяца. В них размещались крупнейшие банки, принадлежащие российским олигархам. С балкона нашего офиса, с высоты птичьего полета, можно было наблюдать за людьми, входящими и выходящими из «Онексимбанка», «Альфа-банка» и банка «Менатеп». Из окон нашего бюро была видна также стоянка автомобилей служащих «Онексимбанка», напоминавшая хорошо оборудованную дилерскую площадку «Мерседес», специализирующуюся на продаже только бронированных темно-синих седанов 600-й серии. Водители запросто называли эти великолепные машины «шестисотыми», как в известной фразе: «Мой шестисотый только что взорвали, не одолжите ли мне свой?»

Банки были воздвигнуты гораздо позже, чем здание, где размещалось бюро «Джорнел». Оно было построено еще в догорбачевское время и оборудовано охраняемыми воротами со шлагбаумом. Советская власть, следуя традициям царского правительства, старалась изолировать иностранцев в специально отведенных местах, чтобы затруднить их общение с местным населением. Кроме того, наличие подобных огороженных и охраняемых территорий позволяло подразделениям КГБ, занимающимся прослушиванием и записью разговоров иностранцев, экономить на масштабе охвата. За управление такими зонами отвечал специальный отдел Министерства иностранных дел – УПДК (Управление персоналом дипломатического корпуса). После 1991 года, когда правительство Ельцина отменило ограничения для иностранцев, подавляющее большинство зарубежных СМИ предпочло остаться в своих клоповниках, подведомственных УПДК: недорогая аренда помещений компенсировала неудобства, связанные с размещенными в стенах и, скорее всего, уже не работавшими подслушивающими устройствами.

Сотрудники «Джорнел» проживали в скромном доме на Большой Спасской улице вместе с пестрой и разнородной компанией других иностранцев. Нашими соседями были: североафриканские дипломаты, которые, боясь подхватить какую-нибудь евроазиатскую простуду, обычно покидали компанию по вечерам; молчаливые сотрудники Португальского телевидения, всегда задерживавшие лифт, чтобы впихнуть туда свое оборудование; одинокий корреспондент газеты «Ньюсдэй»; несколько французских торговых представителей, жены которых вернулись в Париж, имея веские основания для развода; какое-то местное бюро путешествий, возглавляемое русской женщиной мрачного вида. Эта женщина понемногу подворовывала, нарушая тем самым единственное правило, действовавшее в нашем доме среди иностранцев.

Помещение нашего бюро было переоборудовано из жилой квартиры с низкими потолками, потертыми паркетными полами из дерева твердых пород и белеными стенами, сильно нуждавшимися во вторичной побелке. Своим неопрятным видом это помещение напоминало мне студенческое общежитие в конце семестра, а также крошечный офис газеты «Нью-Йорк Таймс» в Варшаве, где я начинал свою журналистскую карьеру мальчиком на побегушках. Тот, кто считает, что работа иностранного корреспондента – сплошной гламур, очевидно, никогда не попадал в спартанские условия жизни на зарубежных форпостах американской журналистики. Экономя на всем, что касалось меблировки помещения, «Джорнел» не скупился на приобретение самых современных компьютеров и оборудования для связи. Кучи сияющих новеньких терминалов издавали пронзительные звуки и пищали по всему бюро. Через спутниковую телефонную систему они были связаны с центральным сервером, установленным рядом с заплесневелой ванной в охлаждаемом застекленном шкафчике размером с автомат для кока-колы. Я понятия не имел, как работает большинство этих дорогостоящих устройств. Факт, конечно, печальный, но характерный для меня за все пребывание в Москве в этой должности.

В московском бюро были три корреспондента на полной ставке и вспомогательный персонал: водитель, переводчик и Нонна – менеджер, координирующий их работу в офисе. Как и многие русские, работающие по найму в иностранных компаниях, Нонна была широко образованным специалистом. Она завершала написание кандидатской диссертации, когда рухнул коммунизм. Последовавшая за этим депрессия в стране вынудила ее оставить работу в Академии наук, и, чтобы обеспечить себе сносное существование, она устроилась к нам секретаршей.

Невостребованная интеллектуальная мощь в восточноевропейских странах в посткоммунистический период была одной из трагедий общества. Так, первый «Макдоналдс», открытый в Варшаве (тот самый, у Маршалковской улицы, где Збиг-младший обычно предлагал нам встретиться, вскользь замечая, что не успел сегодня пообедать), получил двадцать тысяч заявлений с просьбами об устройстве на работу. Причем почти все обратившиеся были выпускниками колледжей. На конвейерах нового сборочного завода компании «Форд», который я посетил в Минске, работали инженеры со степенью магистра, а кандидаты наук под присмотром контролеров прикручивали болтами сиденья к кузовам автомобилей.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Нонна была наиболее образованным человеком во всем нашем бюро. У нее были все основания переживать по поводу своего положения, но она всегда оставалась веселой, даже тогда, когда испытывала явное унижение, заказывая новую партию шариковых ручек.

Из окон моего нового офиса открывался вид на мрачное здание больницы и воспарившую высоко в небо Останкинскую телебашню, увенчанную шарообразной антенной с устремленной вверх иглой. Некоторое время эта башня была самой высокой конструкцией в мире, пока канадцы не обогнали Советы своей башней в Торонто. Останкинская башня была свидетелем кровавых столкновений во время противостояния Ельцина и Думы в 1993 году, в ходе которых один американец был убит, а фотограф газеты «Нью-Йорк Таймс» получил огнестрельное ранение. Сейчас, без отлетающих рикошетом пуль, башня выглядела живописно и отвлекала внимание от леденящих душу жутких историй, которыми меня напичкали по приезде. Я дрожал от страха перед перспективой писать статьи на финансовые темы с тех пор, как принял первое предложение от «Джорнел» стать начинающим репортером в Киеве. Причина страха была проста – я не знал принципов функционирования финансовых рынков. Для меня аббревиатура ГДР означала лишь «Германская Демократическая Республика», а не Глобальный Депозитарий Расчетов; запускали МБР (межконтинентальные баллистические ракеты), а не IPOs (международные казначейства), а лист с разницей между ценой продажи и стоимостью казался мне похожим на расписку, которую дает букмекер на скачках. Я был уверен, что, прочитав мою статью, издатели просто порвут ее в клочки.