Чтение онлайн

– И что ФБР будет вести слежку за вами здесь, в Оксфордшире, тоже как-то нелепо, – заметил я.

Фламур потер щеки и медленно кивнул.

– Если вы так формулируете, похоже, это верно сказано.

В судебном отчете я высказал мнение, что у Фламура постепенно развивается психоз на фоне выраженной тревожности. Я пояснил, что он может участвовать в процессе и не вполне соответствует критериям для перевода в больницу, но, если его состояние ухудшится, следует предложить ему антипсихотическое медикаментозное лечение и регулярные осмотры тюремной службы психиатрической помощи.

Без малого через год солиситор попросил меня обследовать Фламура повторно. Беднягу было не узнать. Он был истощен, измучен, бледнее и неопрятнее прежнего. Голова у него была выбрита. По-видимому, в тюрьме им в целом пренебрегали, и в итоге психоз усугубился. Он едва мог следить за моими словами из-за явной закупорки мыслей (это редкий симптом, когда речь у человека внезапно прерывается, и он умолкает, причем молчание может длиться около минуты, после чего он заговаривает на другую тему). Во втором судебном отчете я использовал слова «скелетообразный» и «призрачный» – раньше в моем психиатрическом лексиконе таких выражений не водилось. Когда я поделился своей озабоченностью с тюремной службой психиатрической помощи, оказалось, что там, похоже, уверены, что он симулянт. Он находился под их юрисдикцией. Я мало что мог сделать, кроме как поставить в известность и суд, и службу. И был вынужден смириться, что обследовал Фламура всего дважды – два стоп-кадра, – а у них была возможность наблюдать его в длиннике, поэтому их наблюдения перевешивают мои. В голове звенели слова какого-то великого философа: брось это дело.

Было в нашей работе и другое непреодолимое препятствие: даже если заключенные попадали в сферу внимания служб психиатрической помощи в тюрьмах вроде нашей, мы располагали лишь ограниченным арсеналом лечебных средств. По закону об охране психического здоровья медикаменты нельзя принудительно вводить в виде инъекций, в отличие от больниц. Поэтому, если пациенты, не осознававшие своего положения, отказывались от таблеток, все, что мы могли, – это направить их в специализированные психиатрические клиники. В сущности, мы часто зависели от милости наших коллег в больницах. Тюремная больница функционировала как место временного содержания множества женщин с острым психозом, которые стояли в длинной очереди на госпитализацию. Перефразируя Библию, легче было верблюду пройти через игольное ушко, нежели больнице принять этих больных в соответствии с различными уголовными статьями закона об охране психического здоровья. Этот процесс, пожалуй, раздражает в моей работе сильнее всего. Лотерея по почтовому индексу. В зеленых графствах очередь, как правило, гораздо короче – неделя-другая. Но в крупных городах, особенно в Лондоне, она гораздо длиннее, а службы, куда я обращаюсь, не желают идти навстречу. Для начала они постоянно в один голос отвечают, что пациенты принадлежат к другой юрисдикции (это тема в службах психиатрической помощи звучит с унылым постоянством и заставляет вспомнить, как я намучился, когда надо было выписывать Джордана). «Это не наша проблема», – читал я между строк ответных писем. Я быстро усвоил, что даже если совершенно ясно, что пациент относится к тому или иному микрорайону, бывает невероятно сложно раздобыть контактную информацию, чтобы было куда подать заявление. На всевозможных веб-сайтах Национальной службы здравоохранения полным-полно фотографий больных и медсестер – кто улыбается, кто задумчиво смотрит вдаль, – но актуальных адресов и телефонов там почти никогда не бывает. В нескольких случаях мне приходилось посылать требуемую информацию по факсу. Один раз я послал заявление по электронной почте и приложил примерно двести страниц истории болезни заключенного – лишь затем, чтобы меня попросили все распечатать и отправить по факсу. А дальше что? Подавать документы голубиной почтой?

Вынужден добавить, что другим препятствием при оказании психиатрической помощи заключенным, которые в ней отчаянно нуждаются, становится отношение некоторых сотрудников тюрьмы (не всех). Охранники, очевидно, саботируют или даже активно препятствуют вмешательству служб психиатрической помощи, если речь идет о преступниках, совершивших особенно отвратительные злодеяния. Помню, как организовал обследование подозреваемого в педофилии в одной тюрьме на юге Лондона – лишь затем, чтобы в зале для посещений узнать, что он отказался выходить из камеры, чтобы встретиться со мной. Потом его солиситор сказал мне, что это попросту неправда: заключенному не сообщили, что я приехал. Я переназначил визит на две недели вперед – то же самое. В конце концов судья был вынужден отложить слушания и побеседовать с начальником тюрьмы, чтобы таких сбоев больше не было. Мало того что они причинили мне множество неудобств – я зря потратил силы на дорогу в лондонских пробках, деньги на платную парковку, время на досмотры при входе в тюрьму: проволочка еще и помешала правосудию, поскольку вынудила назначать другое время для слушаний, что, безусловно, оказало эффект домино на другие дела. А горький парадокс состоял в том, что в итоге я вынес заключение, которого, вероятно, и ждали от меня тюремщики – что у заключенного нет существенных психических расстройств и поэтому он не нуждается в госпитализации. Хотя, очевидно, мои выводы были объективны и основаны на данных клинического обследования предполагаемого педофила, а не на природе его преступлений.

Беспристрастность – важнейшее свойство хорошего судебного психиатра. Здесь моим коллегам приходится особенно трудно. Когда речь идет о выявлении и лечении психической болезни, мы обязаны подходить к хищнику-педофилу с тем же профессионализмом и честностью, что и к жертве домашнего насилия. Мне удалось провести четкую демаркационную линию между потребностями психического здоровья заключенного и чудовищной природой преступлений, которые ему вменяли. Для этого мне нужно было поверить, что система уголовного правосудия осудит и накажет этого человека по справедливости. Если так, я как врач не должен усугублять страдания преступника, лишив его психиатрической помощи или минимизировав доступ к ней или написав излишне критический судебный отчет. Иногда я наблюдал, как мои коллеги поступают таким или противоположным образом – вот, например, тот маститый и опытный судебный психиатр-консультант, который, по моему убеждению, допустил, чтобы театральные слезы Дарины помешали его способности выносить беспристрастные суждения. Я слушал, как персонал тюрьмы нарочно распускал слухи о сути преступлений тех или иных заключенных (обычно о сексуальном насилии, иногда над детьми) и даже об их профессии (скажем, бывший полицейский), чтобы позволить другим заключенным подвергнуть этого человека дополнительному суду.

Помимо моей частичной занятости в нашей тюрьме меня регулярно приглашали провести независимые обследования в других. Тогда я всегда сравнивал обстановку в других учреждениях с нашими относительно высокими стандартами – предвзято и даже с некоторым самодовольством. Живо вспоминается, как я ездил в одну тюрьму в Ноттингемшир. Это тоже было гражданское дело, не уголовное. Заключенный, которого я должен был обследовать, на момент нашей беседы уже отбыл 15 лет из своего 25-летнего срока (за убийство человека во время столкновения двух враждующих группировок футбольных фанатов). Он подал в суд на администрацию тюрьмы за то, что она не обеспечивала его безопасность, и я обследовал его с целью выявить, не была ли в его случае допущена врачебная халатность – то есть оценить стандарты оказываемого ему лечения. Это был тощий, жилистый, лысый человек с поразительно сильным ливерпульским акцентом (в первую минуту я искренне решил, что он говорит на каком-то другом языке, может быть, на клингонском). Звали его мистер Джордж Сприггс, и хотя я не собираюсь поддерживать стереотипы о ливерпульцах, но он попросил меня звать его Спригзи – честное слово! Мне сообщили, что в окрестностях его камеры в тюрьме собралась банда молодежи, которая толкала спайсы другим заключенным, а потом требовала, чтобы за наркотики переводили ни с чем не сообразные суммы на внешний банковский счет. Спайсы когда-то были «легальными наркотиками» – это созданные в лаборатории вещества, которые действуют примерно как каннабис, и за свое недолгое существование – меньше 10 лет – они причинили множество хлопот администрации тюрем. Спайсы завоевали такую популярность, потому что дешевы, не выявляются большинством стандартных анализов мочи, а протащить их в тюрьму довольно просто. Они есть даже в виде спрея, который обнаруживали на детских рисунках, благополучно прошедших проверку службой безопасности. Никогда не понимал, что люди находят в этих спайсах. Я свой человек на фестивалях и рейвах, и зрелище гримасничающего незнакомого человека, отплясывающего топлесс, для меня не в новинку. Но при взгляде на таких людей сразу было понятно, что они веселятся на всю катушку. У них в голове свой маленький праздник на одного. А заключенные под спайсами, которых я видел, просто впадали в бешеное возбуждение, а иногда и в острый психоз.

По словам Спригзи, эта банда регулярно избивала своих жертв, у кого-то была даже трещина в глазнице. Спригзи решил, что не может оставаться в стороне, и сообщил приходящему раввину. Раввин договорился о встрече с надзирателем, чтобы передать ему имена подозреваемых и рассказать об их деятельности. По-видимому, после встречи другой заключенный в часовне подслушал, как надзиратель просит раввина уточнить у Спригзи кое-какие подробности. Спригзи назвали стукачом, и против него развернулась кампания ненависти. Ради безопасности его перевели в другое крыло, но агрессоры даже назначили награду за его голову.

– Три грамма спайсов каждому, кто меня отметелит. Плюс два грамма премиальных, если я попаду в больницу, – как он выразился не без излишней прямоты.

Он дважды переезжал в другую тюрьму, его даже перевели в крыло для социально незащищенных заключенных, обычно отведенное для тех, кто совершал преступления на сексуальной почве. Но репутация стукача и жажда мщения преследовали его, словно запах тухлятины.

Спригзи избивали раз шесть, на лицо ему пришлось накладывать швы – хорошо хоть не сбылась буквально поговорка «за стукачом топор гуляет». Когда его ради его же защиты держали под замком весь день, ему в лючок в двери плескали мочой, фекалиями и кипятком. Когда он рассказывал мне об этом, я не мог не пожалеть его. Да, он отнял жизнь человека, но уже отдавал долг обществу и, похоже, стал жертвой собственного альтруизма. Хотя я невольно задумывался, как с эргономической точки зрения наполнить пластиковую бутылку каловыми массами, чтобы влить в упомянутый лючок, и каковы могут быть последствия ошибки. Думается, бывают такие места, где никаких моющих средств не хватит. Даже еду для Спригзи тюремщикам приходилось паковать собственноручно, поскольку один раз в ней нашли экскременты (думаю, их удалось неплохо замаскировать в картофельной запеканке с мясом). По результатам обследования я заключил, что у Спригзи расстройство адаптации, которое можно считать периодом острой депрессии или тревожности из-за тех или иных травматических обстоятельств. Кроме того, я решил, что у него специфическая фобия (стойкий избыточный страх перед каким-то предметом или ситуацией). В случае Спригзи это была фобия нападения. Это следует отличать от нежелания испытать боль, свойственного нормальному человеку (кроме извращенцев-мазохистов): Спригзи постоянно размышлял об этом на грани одержимости, и фобия сильно мешала его повседневному функционированию.

К тому времени, когда я обследовал Спригзи, он был окончательно издерган и замучен параноидными переживаниями – сущая развалина. Он почти не спал и не ел и пребывал в состоянии патологического ужаса. Напомню, я проводил однократное обследование по поручению суда, Спригзи не был под моей юрисдикцией. Я передал тюремной бригаде психиатрической помощи кое-какие рекомендации по поводу медикаментозного лечения. К счастью, они были готовы прислушаться к ним, не то что в случае Фламура. В остальном я был бессилен улучшить положение Спригзи или предложить ему защиту. Оставалось лишь надеяться, что мои показания на слушании его гражданского дела позволят как-то облегчить его участь.

Вопросы этики, справедливости, правосудия, баланса сил и злоупотребления властью одолевали меня так, что я представить себе не мог ничего подобного, пока не пришел работать в тюрьму. Неужели я стал частью системы, которая время от времени превышает свои полномочия? Или я все-таки себя накручиваю?

Работа за решеткой, безусловно, утолила мою разгоревшуюся жажду. Я каждую неделю осматривал огромное количество пациентов с новыми и разнообразными симптомами. Такой темп помогал сохранять интерес к работе, а управляться с документами было гораздо проще, чем в больнице, и это уже не пробуждало столько нездоровых фантазий о том, как я пробиваю лбом экран компьютера.

Другим приятным преимуществом был объем медико-юридической работы. Солиситоры и суды постоянно заказывали у меня судебные отчеты о заключенных, ожидавших суда в моей тюрьме. Мало того, что мне было интересно ставить диагнозы и лечить преступников: чем больше я набирался опыта свидетеля-эксперта, тем глубже изучал, почему люди совершают преступления. Что подталкивает их взять чужое. Причинять боль незнакомым людям и даже тем, кого они вроде бы любят. У меня давно было болезненное увлечение преступлениями, и я поймал себя на том, что запоем смотрю недавно вошедшие в моду документальные фильмы о настоящих преступлениях и серийных убийцах. Кроме того, я не пропускал случая почитать колонки в разных газетах и журналах, где говорилось о пересечении психических болезней и преступлений. Анализировать все то, что приводит к насилию, было для меня естественным шагом в развитии.