Чтение онлайн

– Слушай, она тебе уже сказала, что не сумасшедшая. Отвали уже, а, пока она тебе бороденку в жопу не засунула!

Ясненько-понятненько. Не то чтобы приятная перемена имиджа.

После нашего разговора вопросов осталось больше, чем ответов. Была ли манера Адрианы говорить о себе в третьем лице симптомом психоза? Есть ли у нее в Великобритании друзья и родные? Не было ли у нее эпизодов психической нестабильности еще в Бразилии? Откуда у нее этот шрам? С кем работает зоопсихолог – с животными или с людьми, но при содействии животных?

Когда я обратился за советом к надзирательницам, они не вспомнили никаких явных симптомов психического расстройства – Адриана не говорила с голосами и не высказывала бредовых суждений. Однако они подчеркнули, что ведет она себя странно, например, часами сидит в камере, глядя в одну точку или накрывшись простыней с головой. Я решил, что у нее психоз. Главной трудностью было убедить коллег – судебных психиатров из Слау поместить ее в больницу. В конце концов, возможно, Адриана просто решила ни с кем не общаться, это необязательно говорило о психической болезни. А поскольку в специализированных психиатрических клиниках постоянно не хватает коек (особенно для женщин, поскольку женские отделения – большая редкость), а очередь даже для явно нездоровых и беспокойных заключенных просто бесконечна, сделка едва ли прошла бы гладко. Преступление Адрианы было значительно менее серьезным, чем у пациентов вроде Ясмин, и поэтому вызывало меньше опасений. Если тебя выставили за дверь, стучись в окно. Я писал еженедельные письма примерно месяца четыре, и больница в Слау сначала отбивалась как могла, но потом все-таки приняла Адриану. Мне написали, что теперь, когда прошло столько времени, можно сказать, что с клинической точки зрения такой продолжительный период отказа от общения указывает на возможное скрытое психическое расстройство, но, думаю, им просто надоело иметь дело со мной. Капля камень точит – урок, который я усвоил, еще когда ухаживал за супругой.

Пока Адриана ожидала перевода в больницу, я пытался убедить ее принимать антипсихотические лекарства, чтобы ускорить выздоровление. Она в ответ проклинала меня на родном языке. По крайней мере, я делал такой вывод по ее тону и жестам. Мои познания в португальской обсценной лексике несколько ограниченны.

Вскоре я обнаружил, как часто другие заключенные – какой яркий контраст с Адрианой! – ведут себя совсем иначе и обращаются ко мне в надежде раздобыть лекарства. У пациентов, находящихся на принудительном лечении в больнице, главный грех – чревоугодие, а многие заключенные жаждут заполучить определенные таблетки, чтобы получить приход или лучше спать. Таблетки еще и служат валютой. Именно по этой причине некоторые известные психоактивные препараты в тюрьмах полностью запрещены, в частности, бензодиазепины (седативные средства, вызывающие привыкание, вроде валиума, который я отказался выписывать Шантель), снотворное в таблетках и некоторые противоэпилептические средства. Каждую неделю ко мне приходили две-три женщины, чтобы просить, умолять, требовать или вымогать то или иное запрещенное лекарство. Иногда им уже прописывали его мои коллеги здесь же, в тюрьме, причем, с моей точки зрения, сплошь и рядом нецелесообразно. Что заставляло задуматься, не обманом ли их заставили взять бланк рецепта или же они поддались давлению, что сделало их соучастниками в преступлении.

Перед самым Рождеством 2017 года, первым моим Рождеством в новой роли, в моду вошел довольно слабый антипсихотический препарат кветиапин, от которого можно было получить легкий кайф. Однажды утром, в сильный снегопад, я застрял в пробках, опоздал на работу и очень волновался из-за этого. Первой моей пациенткой была молодая женщина, которая жаловалась, что слышит голос, доносящийся из унитаза в ее камере, и видит вампиров в облаках. Чтобы проверить, действительно ли у нее есть эти симптомы и достаточно ли они сильны, я спросил, насколько реальным все это воспринимается и может ли она отделить эти впечатления от реальности (да, очень и нет, не может). Я еще поспрашивал ее о голосах – что они говорят, кому принадлежат и где находятся, у нее в голове или снаружи. Ответы были уклончивые и не вполне удовлетворили меня, но я решил принять ее слова на веру. На пробу я выписал ей низкую дозу кветиапина, который она назвала сама. Практически ту же самую историю рассказала следующая пациентка. И следующая. Не прошло и недели, как подозрения окончательно оформились: я обедал с коллегой – судебным психиатром, который вел прием в той же тюрьме, но в другие дни, и он сказал, что и ему несколько раз рассказывали что-то очень похожее. Беда в том, что за этими наглыми попытками добыть лекарства могли таиться и подлинные случаи психических расстройств. Мне нужно было отточить клиническое чутье и расспрашивать о симптомах с особым педантизмом. Кроме того, я делал упор на побочном действии кветиапина – набор веса, запоры – и это отпугнуло двух-трех охотниц за удачей. В их числе была одна женщина, которая сказала: «Кажется, это все-таки не унитаз со мной разговаривает. Наверное, сокамерница бормочет во сне», после с комичной неловкостью выскочила за дверь.

Из всех областей медицины психиатрия самая темная. У нас в распоряжении нет ни рентгеновских снимков, ни анализов крови, и диагнозы подтверждать нам нечем. Рассказы пациентов о симптомах могут быть сколь угодно субъективными; часть – экстремальные версии нормального человеческого опыта, а определить, в какой момент они становятся патологическими, очень трудно. Примерно как повара из одних и тех же ингредиентов могут приготовить разные блюда, а дети при помощи одного и того же набора пластилина учинить беспорядок разной степени, психиатры могут поставить разные диагнозы, даже исходя из одного и того же набора симптомов. Причем заключенные с психическими расстройствами еще сложнее. У них в прошлом нередко бывает целое хитросплетение травм, а социальные вопросы в их жизни стоят еще острее. Поэтому всегда есть простор для ошибочных толкований. А еще – простор для злоупотреблений, чего, пожалуй, следует ожидать, когда имеешь дело с преступным контингентом. Небольшая, но значимая доля преувеличивает или симулирует симптомы психического расстройства. Я вижу это довольно часто не только у тех, кто пытается хитростью выманить у меня таблетки в тюрьме, но и у подследственных в ходе уголовного процесса. Они надеются либо на то, что дело против них прекратят, либо на то, что им удастся выжать из судьи капельку сочувствия и добиться снисходительности.

В начале 2018 года мне пришлось участвовать в любопытном деле, по которому я давал показания в суде. Я на 90 %, не меньше, убежден, что тогда мы имели дело с мошенницей, которая симулировала психическую болезнь, чтобы избежать обвинений, и мне не удалось ее разоблачить, как я ни старался.

Глава семнадцатая. Поймай симулянта

Миссис Дарина Бойко недавно развелась, ей было лет 35, она была родом из Украины и раньше работала моделью. Ей выдвинули множество обвинений в связи с хитроумной аферой на много миллионов долларов. По-видимому, Дарина обманом продавала квоты на выброс углерода в сговоре со своим двоюродным братом и бывшим начальником, с которым у нее больше года был роман. Это была очень сложная мошенническая схема, и Дарина, по мнению следствия, действовала под вымышленным именем, встречалась с многочисленными «целями» и подделывала документы. За три года она получила таким образом более двух с половиной миллионов фунтов, незаконно переведенных на шесть банковских счетов, и затем передала эти деньги сообщникам. Улики против нее были неопровержимыми. Все ее банковские махинации были записаны черным по белому – и в прямом, и в переносном смысле.

Ко мне обратились за независимой оценкой готовности подсудимой отвечать на обвинения как к независимому свидетелю-эксперту от имени Службы уголовного преследования, которая пожелала получить второе мнение после предыдущего обследования. Суд проходил в Олд-Бейли, с которым я к тому времени познакомился поближе и перестал его так сильно бояться.

Такого типа преступления в мире судебной психиатрии – относительная редкость. На диаграмме Венна область пересечения мошенничества и серьезных психических болезней будет совсем крошечная. Откровенно говоря, в число симптомов психических расстройств нередко входят параноидные бредовые идеи, что тебя хочет убить ЦРУ, и голоса, которые говорят тебе, что ты заслуживаешь смерти, и это может подтолкнуть страдальца к импульсивным насильственным действиям, но к тому, чтобы обобрать ближнего, побуждает крайне редко. Сложные аферы, требующие сосредоточенного внимания, а также элементов планирования и исследования, встречаются еще реже. Чтобы облапошить человека, нужна ясность мысли. Каждый раз, когда ко мне на стол ложится такое дело, во мне пробуждается природный скептицизм.

Согласно первому судебному отчету, Дарина получила образование в частных учебных заведениях и была женщина очень культурная. Ее заставляли заниматься фортепиано, балетом и латынью. Другому психиатру она рассказала, что ее родители были властными и требовательными – едва ли это можно назвать тернистым путем абьюза и педагогической запущенности, который прошло большинство душевнобольных преступников. Дарина получила диплом престижного университета по экономике и процветала в мире биржевых торгов с его шестизначными зарплатами и психологическими перегрузками. Что опять же исключительная редкость в когорте моих пациентов. Она вышла замуж за директора крупной корпорации, мультимиллионера на 20 лет ее старше, и родила двоих детей. Жили они в Мэйфере, исключительно престижном районе Лондона, где селятся всякие знаменитости и иногда – олигархи-миллиардеры; насколько это роскошный район, говорит хотя бы его непомерная стоимость при игре в «Монополию». Еще до развода муж отдалился от семьи и неделями напролет жил за границей, в их втором доме на юге Франции.

Двоюродный брат Дарины, скромный, но весьма уважаемый бизнесмен, был арестован первым, а потом уже по финансовому следу из хлебных крошек полиция вышла на нее. Уголовный процесс, начавшийся годом раньше, был прерван, поскольку пятилетний сын Дарины заболел редкой формой рака крови. Суд отложил дело в надежде, что – если избежать не слишком деликатных выражений – ситуация сама собой так или иначе разрешится. Но обоих сообщников Дарины судили, признали виновными и заключили в тюрьму.

Когда процесс Дарины возобновился, она наотрез отказалась в нем участвовать. Игнорировала все письма и повестки, в том числе от собственных солиситоров. В тех единичных случаях, когда юристам все-таки удавалось поговорить с ней, потоки слез отметали любые попытки обсудить ход дела. Дарина утверждала, что у нее депрессия из-за ситуации с сыном, осложненная недавним разрывом с мужем, а также посттравматическим стрессовым расстройством после относительно небольшой автомобильной аварии. Согласно ее истории болезни, врача общей практики ее психическое здоровье не очень беспокоило. Однако один частный психиатр написал на удивление краткое письмо с подтверждением диагнозов, о которых она говорила. Будь я циником (а я циник), я бы заподозрил, что иные люди платят частным психиатрам за лживые письма ради собственной выгоды (а они платят). Некоторые даже пользуются такими письмами как сомнительными уликами во время уголовных процессов. Я не могу с уверенностью утверждать, что Дарина поступила именно так, но мне не показалось, что письмо составлено непрофессионально. Там содержалось очень мало клинической информации и не было никакого описания симптоматологии. Психиатры, как на контрольных по математике, должны показывать весь ход мыслительной работы, которая позволила сделать вывод о том или ином диагнозе. А из-за таких вопиющих пробелов было сложно подтвердить заключения доктора. Более того, в письме содержались эмоционально нагруженные пассажи, например, «Я не испытываю ничего, кроме жалости, к этой несчастной женщине, жизнь которой приобретает повороты один другого ужаснее» и «Очевидно, что ей нужна передышка от превратностей судьбы». Что?! Это должно было быть нейтральное объективное официальное клиническое заключение, а не образчик дурной поэзии.

Предыдущее обследование Дарины по вопросу о способности отвечать на обвинение проводил маститый, очень опытный судебный психиатр со стороны защиты, который счел, что она не способна участвовать в процессе. Его имя стоит на корешках многих учебников, которые я прочел (или приобрел с искренним намерением прочесть когда-нибудь потом). Очевидно, что и Служба уголовного преследования сочла это заключение сомнительным и именно поэтому попросила у меня второе мнение. Первый отчет мне отправили до того, как я обследовал Дарину, и должен сказать, что, по моему мнению – и здесь я вынужден подчеркнуть, что это было всего лишь мое мнение, – она обвела этого доктора вокруг пальца. Ее театральные слезы вызвали у него такую симпатию, что, думаю, лишили его трезвости ума.

Когда я обследовал Дарину, мне бросилось в глаза, как она шикарно одета. Безупречный костюм и дизайнерская сумочка совершенно не вязались с несколько неопрятным кабинетом, который я арендовал в недрах одной библиотеки на севере Лондона. Дарина даже отпустила вполголоса на пороге какое-то надменное замечание – что-то в том духе, что «ожидала, что такое важное обследование будет проводиться в более профессиональной обстановке». Белокурые волосы были зачесаны наверх. Мешки под глазами несколько портили точеное лицо. Всю нашу беседу она прорыдала. Плакала она отчаянно, иногда по несколько минут подряд. Кроме того, у нее была невероятная склонность к пассивной агрессии. Представившись, я задал ей стандартный вопрос, понимает ли она, почему суд попросил меня обследовать ее.