Чтение онлайн

Хотя большинство медико-юридических отчетов, которые попадают ко мне в руки, составлены добросовестно или по крайней мере приемлемо, иногда я все же вижу такие, которые прямо-таки позорят нашу профессию – их явно составляют липовые эксперты. И пусть такое случается редко, но, как показывает случай профессора Мидоу, последствия могут быть катастрофическими – невиновный попадет в тюрьму, а это, пожалуй, то же самое, что преступник, который избежит наказания за убийство (с точностью до наоборот).

Другая моя любимая мозоль, на которую наступают с пугающей частотой, – это психиатры, которые, вместо того чтобы собрать и суммировать информацию, которая поможет суду принять верное решение, буквально копипастят огромные куски чужих отчетов в свои. Получившиеся документы читаются скорее как очень скучные бессвязные биографии, нежели как заключения психиатра, которыми можно пользоваться. Другая распространенная ошибка – перегружать текст психиатрическим жаргоном без пояснений для непосвященных. Эти отчеты непонятны сотрудникам суда, не имеющим медицинского образования, – а тогда зачем было вообще нанимать эксперта? Как-то раз я даже видел, как пригласили второго эксперта, чтобы он растолковал выводы первого. Это колоссальная трата времени и денег. Мне кажется, это так же нелепо, как платить второму переводчику, чтобы он перевел первого.

Глава двадцать вторая. Психоболтология

У меня есть одна черта, которая позволяет мне добиться больших успехов в своей области: я умею отделять преступника от преступления. Неважно, что человек совершил – убил родственника, изувечил незнакомца или даже изнасиловал ребенка. Каким бы ужасным ни было его преступление, я считаю, что оно никак не связано с тем, в какой психиатрической помощи человек нуждается. Мало того что я не понимаю, откуда у меня взялся такой талант (если эмоциональную отстраненность можно считать талантом), я даже не знал, что он у меня есть, пока другие не сказали. Моя жена была просто огорошена тем, что я мог совершенно хладнокровно уплетать кукурузные хлопья, когда мы с ней смотрели, как Гора выдавливает большими пальцами глаза Красному Змею (это я про «Игру Престолов», кстати). Моих друзей тревожит, что я могу вести себя словно доктор Спок и здраво и бесстрастно рассуждать о пациентке, которую только что обследовал, хотя это мать, утопившая своего ребенка. Мне потребовалось увидеть несколько перекошенных от изумления лиц окружающих, чтобы заподозрить, что я… скажем, внутренне несколько отличаюсь от них. Я сам понимаю, какой за этим стоит парадокс, поскольку иногда такие черты становятся основой для диагнозов, которые я ставлю своим подсудимым. Черствость и безразличие – признаки антисоциального расстройства личности. Неумение чувствовать чужую боль – один из симптомов психопатии. Некоторая недостаточность эмпатии характерна при расстройствах аутистического спектра. Я не утверждаю, что я – антисоциальный психопат с РАС, но, скажем так, кое-какие характерные черты у меня, пожалуй, есть.

Такая эмоциональная инертность помогает мне сохранять объективность при обследованиях и хладнокровие в тех редких случаях, когда мне угрожают. Сами подсудимые никогда не вызывали у меня физического страха, но был один случай, когда обследование заставило меня основательнее задуматься, насколько мне способны навредить и сам обиженный пациент, и даже его отец.

Ближе к концу 2019 года, пасмурным зимним днем в среду я ехал на встречу с мистером Ральфом Рейли в офисе его солиситора. Уже темнело, когда солиситор позвонил мне сообщить, что клиенты приехали на час раньше, и предупредить, что они «те еще фрукты». Мне это показалось несколько странным.

– Не беспокойтесь, у меня богатый опыт работы со сложными подсудимыми, – ответил я.

– Вот и хорошо. Он вам понадобится. – Солиситор хохотнул.

– Кстати, – поспешил я уточнить, – а почему вы говорите во множественном числе?

Он дал отбой.

Вообще-то мне стоило услышать тревожные звоночки, еще когда я утром изучал материалы дела. Ральфу было едва за 40 – мой ровесник, – но он был холостяк и жил с отцом. Его мать, как сообщалось, покончила с собой, когда ему было года два. За три года до нашей встречи он лечился от какого-то заболевания носовой полости (что-то с носовой перегородкой и спиралевидными носовыми ходами), и в итоге у него возникли сложности с дыханием. Он был недоволен результатами лечения и, исчерпав возможности обычной процедуры подачи жалоб в национальную службу здравоохранения, развернул целую кампанию против врачей и персонала больницы. Он писал медикам личные письма с выражением своего недовольства и обвинениями в халатности. Затем он во время встреч и приемов начал тайком снимать врачей, а потом использовал эти фотографии для рассылок и памфлетов, где призывал к расправе над врачами, которые, по его мнению, изувечили его. Эти листовки он распространял в ближайших окрестностях, в том числе раскладывал по почтовым ящикам на улицах, где была расположена больница, а еще – где жили врачи. Ральф причинил немало беспокойства, испортил много реноме и заставил жертв бояться за свою безопасность, доказав, что струйный принтер вполне можно приравнять к штыку. Он даже создал сайт и блог и основал «Британскую партию радуги» – политическую организацию, которая, согласно службе уголовного преследования, не была должным образом зарегистрирована и, следовательно, не существовала. Кроме того, он не обзавелся визитками, как у меня, что, с моей точки зрения, доказывало, что он затеял все это не всерьез.

К тому времени, когда меня попросили обследовать Ральфа, он уже был обвинен в двух случаях намеренного причинения беспокойства без насилия и в двух случаях рассылки писем с угрозами. Его приговорили к общественным работам и выдали запретительный ордер, а также взыскали с него возмещение судебных издержек, однако он не согласился с решением суда и подал апелляцию. Следующее слушание отложили из-за странных заявлений Ральфа в зале суда. Это заставило усомниться в его психическом здоровье, и тогда-то меня и попросили провести обследование. Думаю, судья, которая вела дело, судья Уитакер, весьма проницательно рассудила, что преступления Ральфа не настолько тяжелы, чтобы сажать его в тюрьму, но, вероятно, он настолько психически неуравновешен, что нужно положить его в больницу.

Когда я поставил машину на стоянку за фирмой солиситора, то увидел, что перед входом стоит мужчина в тренче. Мне показалось, что он запоминает номер моей машины. Я предположил, что это охранник, и помахал ему. Он покачал головой и ушел в здание. Как странно, подумал я. Ральф был очень полный, с редеющими немытыми русыми волосами и в очках с такими толстыми линзами, что они были будто увеличительные стекла, и с мостиком, обмотанным изолентой. Старенький отец Ральфа был меньше его в несколько раз, но с такими же глазками-бусинками, и на его лице застыла вечная сердитая гримаса. Он щеголял перчатками без пальцев и злобно щерил желтые зубы, что придавало ему ежиный вид – иначе и не скажешь. Свой тренч он снял. Кабинет, который предоставил нам солиситор, был даже не кабинет, а просторная переговорная комната внизу, несколько заброшенная – столы и стулья составлены вдоль стен, а старые юридические справочники свалены грудой в углу. Я уже работал на эту юридическую фирму и знал, что наверху есть куда более современные и шикарные комнаты рядом с главными кабинетами солиситоров. Может быть, они решили обновить интерьеры?

Беседа была сущей пыткой. «Те еще фрукты» – это мягко сказано. Отец очень громогласно потребовал разрешить ему присутствовать, поскольку желал быть свидетелем на тот случай, если в том, что я напишу в судебном отчете, найдутся какие-то несоответствия. Не успел я даже представиться, как он заявил, что, если я не разрешу ему участвовать в беседе, они не станут со мной сотрудничать. Грозить было незачем: когда я провожу обследования, я всегда только рад, если присутствуют родственники клиентов. Ральф пожал мне руку, однако его отец отказался. Оба отчитали меня за опоздание (я приехал за четверть часа до назначенного времени). Не успел я ничего ответить, как отец Ральфа спросил, действительно ли я врач, а когда я ответил, что да, рявкнул, что это неправда, потому что я психиатр. Нашу с коллегами специальность он огульно окрестил «психоболтология». После чего отец с сыном обрушили на меня целую лавину жалоб на разнообразных врачей, которые пытались лечить Ральфа.

Несколько раз во время беседы я пытался объяснить, что не могу дать никаких рекомендаций по лечению физических недомоганий и что я провожу обследование, чтобы установить, имела ли место врачебная халатность. Невзирая на это, Ральф с отцом постоянно возвращались к тому, как якобы неправильно лечили Ральфа. Время от времени они дразнили меня завлекательными намеками на масштабный заговор, и это меня всерьез интересовало. Но отвечать на прямые вопросы они отказывались и пытались меня перекричать. Течение беседы постоянно прерывалось, потому что эта сердитая парочка имела склонность все время менять тему. Примерно через 10 минут после начала разговора Ральф встал на стул, развернул клочок бумаги и провозгласил, что твердо намерен сделать заявление.

– Настоящим объявляю, что в рамках хартии о здравоохранении Британской партии радуги мне поручено расследовать причины и масштабы врачебной халатности. Психиатрия есть орудие свершения и сокрытия преступлений, связанных с врачебной халатностью, а также контроля над обществом и подавления свободы мысли и слова, позволяющее называть безумных людей здоровыми и наоборот, – прогремел он.

Я посмотрел на отца Ральфа, который стоял, прижав одну руку к груди и подняв другую, и готов был разрыдаться от гордости.

– Вы и вам подобные, – продолжал Ральф, – ставите фиктивные диагнозы [sic], в то время как подлинные психические болезни вроде монархизма и педофилии игнорируются. Настоящим я отказываюсь признавать вас и вашу профессию. Вы – порождение нацистско-гестаповской культуры. Я заявляю, что, когда Британская партия радуги придет к власти, все психоболтологи вроде вас будут изгнаны из цивилизованного общества и заперты в безопасном месте. Тот, кто не пожелает подчиняться, будет казнен, и наша страна очистится от психоболтологии.