Чтение онлайн

Элджин был неразговорчив и на вопросы отвечал односложно. Когда я спросил, не было ли у него психических расстройств, Элджин сообщил, что у него депрессия лет с 35 и он годами сидит на разных антидепрессантах. Кроме того, у него несколько раз случались панические атаки, когда он оказывался в толпе. Он не мог вспомнить, какой диагноз заставил поместить его в специализированную психиатрическую клинику, и сколько-нибудь подробно описать, какую реабилитацию он проходил за те пять лет, которые там провел. Не то чтобы блестящая характеристика результативности этой работы. Элджин рассказал, что отношения с последней жертвой, Сабриной, у него были довольно стабильные и счастливые. Он познакомился с ней в местной библиотеке. У меня не было никаких данных, которые позволили бы это подтвердить или опровергнуть. Однако я заметил, что Элджин забыл упомянуть, что три года назад, когда эти отношения начались, он не сообщил об этом судебному психиатру-консультанту из государственной службы психиатрической помощи, который наблюдал его, а между тем это было одно из конкретных условий запретительного ордера: все дальнейшие партнерши должны быть предупреждены о его преступлениях в прошлом, ради их безопасности. Согласно материалам дела, социальный работник, входивший в ту же бригаду, узнал об этом романе, и Сабрину пригласили на встречу с психиатром. Медицинская справка, где подводились итоги этой беседы, гласила, что она была «подробно проинформирована о решениях, которые Элджин принимал в прошлом», и это, как мне подумалось, было сформулировано все-таки слишком деликатно. По-видимому, Сабрину это не смутило и, судя по всему, не повлияло на их отношения. Социальный работник время от времени навещал парочку и следил, как у нее дела, поскольку его беспокоила вероятность домашнего насилия, но никаких доказательств не обнаружил.

Я попросил Элджина рассказать, как прошел период, который привел к смерти Сабрины. Он ответил, что от природы раздражителен и ощущал себя особенно подавленным. Психиатр повысил ему дозу антидепрессанта, но без особого успеха. Накануне трагедии, по словам Элджина, Сабрина согласилась прийти к нему домой, чтобы помочь разобраться с документами на льготы. А в последнюю минуту якобы передумала, и Элджин обиделся. Он уговорил ее зайти наутро, но она опоздала больше чем на три часа, что его еще сильнее разозлило. Саркастическое замечание вызвало поток оскорблений, потом ссору, потом драку. Элджин утверждал, что Сабрина хотела ударить его молотком. Сказал, что о том, что было после этого, у него сохранились лишь обрывочные воспоминания, а когда он «пришел в себя», оказалось, что он лежит рядом с телом Сабрины. Тогда Элджин понял, что задушил ее. Я попытался составить представление о его мыслительных процессах в этот момент, чтобы понять, действовал ли он в рамках самозащиты, под влиянием гнева или это была непосредственная реакция на симптомы душевной болезни. Но он не мог ничего объяснить и только отвечал на все вопросы «Я не знаю». Расплакался, твердил между рыданиями «Сам не знаю, почему я это сделал. Я себя ненавижу. Она хорошо со мной обращалась. Лучше бы я умер». Как врач я ощущал инстинктивную симпатию к больному передо мной и не мог осудить его. Как психиатр, проводящий обследование, я понимал, что мне нужно сохранить достаточно прочный контакт с пациентом, чтобы поддержать течение разговора. Но при таких обстоятельствах это было непросто. В какой-то момент слезы хлынули по щекам Элджина рекой, а без рук он мог только промокать их плечом. Я ощутил порыв встать и найти коробку салфеток, хотя я знал, что по строгим протоколам службы безопасности Белмарша это наверняка запрещено (или, наоборот, для этого нужно прочитать и подписать сильно переусложненное заявление). Так что я ничего не мог поделать и только смущенно ерзал на стуле, сопротивляясь желанию почесать лицо: от сочувствия у меня все чесалось.

Кроме того, Элджин сохранил очень смутные воспоминания и о попытке самоубийства.

– Я как будто застрял в чужом теле и смотрел чужими глазами. Словно страшный фильм. Но я заранее знал, чем все кончится. Я знал, что надо заплатить жизнью за то, что я отнял ее жизнь, – просипел он. И пояснил, что где-то через месяц очнулся в больнице и узнал, что ему ампутировали и руки, и ноги. Оттуда его перевели в тюрьму, прямо в медсанчасть. Он утверждал, что у него было очень плохое настроение и что он каждый день задумывался о самоубийстве, хотя, по горькой иронии судьбы, не мог ничего предпринять из-за инвалидности.

Поскольку Элджин совершил три убийства, с большими промежутками между ними, но до ужаса одинаковые, мне нужно было ответить на вопрос, не виновата ли система, не подвела ли она Элджина, общество, а главное – жертв. Можно ли было предсказать такое? Анализируя этот вопрос, я старался сохранить объективность и исключить предвзятость, которая могла бы потребовать от меня защитить коллег-психиатров. С какой стороны ни взгляни, с 1998 года, когда Элджина выписали из больницы, депрессия у него была в стадии ремиссии. За ним тщательно наблюдали в государственной службе психиатрической помощи, и в его поведении не было ничего особенно опасного, невзирая на случавшиеся время от времени периоды сниженного настроения. Ни одного случая агрессии, насколько нам известно. И Сабрину предупредили о его прошлом. Если в их отношениях и были случаи домашнего насилия, она о них не сообщала, хотя социальный работник заходил к ним много раз и все выяснял. Может быть, боялась последствий? Боялась, что Элджин ее накажет, боялась, что внешнее воздействие разрушит их отношения? И в самом деле, складывалось впечатление, что депрессия у Элджина в последний месяц перед убийством постепенно усугублялась, хотя оставалась на ранних стадиях. Сохранились записи о том, что раза два он ходил к участковому психиатру и жаловался, что стал слезлив, ему одиноко, а будущее видится в пессимистическом свете. Насколько я мог судить, была проведена полная оценка рисков, и Элджину удалось убедительно отрицать, что у него есть мысли и намерения совершать насилие. Можно возразить, что, учитывая убийства, которые он совершал в прошлом в периоды обострения депрессии, вероятно, нужно было быть в этом вопросе прилежнее и наблюдательнее. Однако трудно обосновать, зачем нужно бросать больше ресурсов на регулярное наблюдение за человеком вроде Элджина, когда на самом деле у психиатров есть много других пациентов, гораздо более агрессивных и высказывающих прямые угрозы. И даже если бы удалось наладить дополнительный мониторинг, что изменилось бы? В то время не было никакой логической причины класть Юджина в психиатрическую клинику, поскольку он не был настолько тяжело болен, чтобы ему требовалась госпитализация. Он аккуратно принимал лекарства, поэтому в принудительном лечении не было необходимости – ни к чему было колоть его иглами. С моей точки зрения, это убийство было импульсивным поступком, бессмысленным и спонтанным. То есть это была полная противоположность всему, что можно было бы связать с постепенно нагнетавшейся яростью, в принципе предсказуемой, или с обострением психической болезни. Хотя у меня не было никаких претензий к каждому отдельному решению, которые принимали и отдельные врачи, и службы, но стоило отступить на шаг назад и просто взглянуть на картину в целом, как становилось ясно: если система допустила, чтобы один человек совершил три одинаковых жестоких убийства, в ней что-то неладно. Та самая туманная, ни за что не отвечающая система. Дело в том, что только крошечная доля убийц повторно отнимает чью-то жизнь (такая крошечная, что невозможно собрать осмысленную статистику). И это обстоятельство в сочетании с тем, что Элджин в промежутках между своими чудовищными злодействами не сообщал, что собирается вернуться к насилию в будущем, и привело к тому, что арсенала служб психиатрической помощи оказалось недостаточно.

Интересно, что Элджина по заданию суда обследовали еще два психиатра одновременно со мной, и все наши заключения оказались разными. Это часто бывает в судебной психиатрии и отражает тот факт, что в какой-то степени все психиатрические конструкты рукотворные и произвольные, в противоположность научно доказанным, и этот факт я готов признать. Один доктор решил, что у Элджина нет никаких психических болезней, а другой поставил диагноз «умеренная депрессия». Я посчитал, что у него легкая депрессия, поскольку, несмотря на симптомы, уровень функционирования у него в целом сохранялся – он ходил на работу дважды в неделю, сам покупал все необходимое, пользовался общественным транспортом и ходил в паб пообщаться.

Для своего отчета я тщательно рассмотрел все критерии ограниченной вменяемости. И пришел к выводу, что хотя есть некоторые данные, подтверждающие, что в момент убийства у Элджина было какое-то расстройство психического функционирования в виде сниженного настроения, ее тяжести было недостаточно, чтобы существенно повлиять на его умственные способности и лишить возможности понимать значение своих действий, принимать рациональные решения или применять самоконтроль – три главных критерия для такой линии защиты. Да, он, безусловно, вышел из себя во время ссоры с Сабриной, и это говорило как о недостатке самоконтроля, так и о нерациональности суждений. Однако – что, по моему мнению, было важнее всего – это произошло в контексте ссоры, а не было вызвано депрессией. Кроме того, судя по всему, свою роль в убийстве сыграли гнев и нетерпение, а это не психиатрические симптомы. Из этого я заключил, что защита по линии частичной вменяемости не может рассматриваться. Я не рекомендовал перевести Элджина в психиатрическую больницу, хотя отметил, что Элджина следует регулярно обследовать, и заниматься этим должна тюремная бригада психиатрической помощи. Суд согласился. Элджина приговорили к 30 годам тюрьмы минимум, а следовательно, весьма вероятно, что он умрет в тюрьме.

Дело Элджина заставило меня задуматься о том, насколько судебная психиатрия способна проводить анализ рисков. Мы нередко взвешиваем шансы, кто из пациентов кажется особенно опасным, а кто нет, и соответственно распределяем ресурсы. Но мы не можем читать мысли и предсказывать будущее. Иногда мы неизбежно будем ошибаться. Когда я набирал на компьютере судебный отчет по Элджину, мне вдруг стало любопытно узнать, какой вывод сделала бы Дженни. Я позвонил ей и, как я и предвидел, она не выразила никакой симпатии.

– Есть много других людей, которые страдают психическими болезнями, а службы психиатрической помощи получают ограниченное финансирование. Честно говоря, я не думаю, что он заслуживает какого бы то ни было внимания психиатра, – сказала она. – Пусть себе страдает своей депрессией за решеткой. Он-то хотя бы живой, не то что эти бедные женщины.

Я слышал на заднем плане детские голоса – они явно ссорились. Мне стало неловко: когда-то мы с Дженни были близкими друзьями, а до сих пор даже не познакомились с детьми друг друга. Мы договорились встретиться на следующей неделе на детской площадке в парке, равноудаленном от нас.

– Может ли барс переменить пятна свои? – сказала она потом, вернувшись к Элджину. Я не знал, что ответить, и только хмыкнул, понимая, что вообще-то она права.

Глава двадцать шестая. Мрачная реальность

Время шло, и я стал замечать, что родительские обязанности медленно, но верно начинают даваться легче. Повод для осторожного оптимизма – пожалуй, именно так выразился бы какой-нибудь политик. Мальчики реже отказывались есть, реже просыпались среди ночи, реже оставляли маленькие подарочки в штанишках. По утрам от меня требовалось лишь вытереть кому-то попу, отчистить где-нибудь пятно, утереть кому-то слезы (разными салфетками, спешу добавить), а в остальном я мог предоставить мальчиков самим себе. Свой вклад внесло и приобретение двух айпадов. Поскольку дети становились все самостоятельнее, я смог сосредоточиться на работе, особенно по утрам, пока жена еще спала. Разумеется, мне все равно приходилось отвечать на их глупые вопросы.

– Да, у тебя шатается зуб.

– Нет, сейчас шоколадку нельзя.

– Да, потом будет можно.

– Нет, я не знаю, когда точно.

– Да, собаки часто бывают рыжие.

Лишние секунды свободного времени постепенно накапливались, и нередко мне становилось не по себе – я не понимал, что делать. Однажды утром, прокрастинируя, я натолкнулся на назойливую рекламу статейки про депрессию у одной кинозвезды на каком-то желтом веб-сайте. Час спустя я поймал себя на том, что разрешаю мальчикам посидеть в айпадах больше положенного, просто отмахнувшись, лишь бы продолжить ползти вниз по кроличьей норе рассказов всевозможных знаменитостей про свои диагнозы и изнурительную борьбу с душевными болезнями. От Зайна Малика, который преодолевал инвалидизирующую тревожность, и Джейд из «Литтл Микс», которая сражалась с анорексией, до депрессии у Майли Сайрус и посттравматического стрессового расстройства у Леди Гаги. С одной стороны, радовало, что кумиры молодежи ломают стигму и открыто говорят о психической болезни. С другой стороны, обескураживало, что я настолько утратил связь с молодежной культурой, несмотря на остромодную стрижку. Тройен Беллизарио – это вообще что? Новая марка кофе, про которую я раньше не слышал?

Однако чем больше я читал «вдохновляющих» рассказов, тем сильнее крепло ощущение, что что-то тут… не так. Многие подобные истории явно были фокусами пиарщиков. Нет, я не хочу сказать, что это была неправда, но я заметил, что огромная их доля приурочена к выходу новой книги или альбома. Мне показалось, что признаваться в своей психической болезни только тогда, когда это привлечет внимание к больному и в конечном итоге доллары – к его банковскому счету, – это цинизм, расчетливость и лицемерие. Другим неприятным открытием было то, что все эти истории были про знаменитостей, которым удалось выздороветь. Все их горести остались в зеркале заднего вида. Очевидно, если они вдохновляют других страдальцев рассказывать о своем опыте, это могло привести к целительному катарсису или, лучше того, перетащить их через бугор нежелания обратиться наконец за помощью. Я понимал, что это, наверное, хорошо. Но каким бы циником я ни был, я не мог не подумать о тех, чья психическая болезнь тяжелее и масштабнее. О тех, чьи симптомы загоняют их то в больницу, то в тюрьму, то обратно, а иногда – и туда, и туда. О тех, кому настолько не повезло, что им потребовалось мое обследование. Не получится ли, что победоносные истории знаменитостей оттеснят этих людей на задний план, заставят их почувствовать себя еще более отчужденными? А как насчет тех, у кого не такой «сексуальный» диагноз, например, шизофрения или бредовое расстройство? Где такие же звездные истории о них? Я решил, что хочу задействовать свой голос и свой профессиональный опыт, чтобы дать обществу представление и о них. Если я буду рассказывать о несколько табуированном мире судебной психиатрии, если буду приближать его к норме, тогда, надеялся я, мне удастся по-своему, хоть немного, поучаствовать в избавлении от стигмы тех, кого она мучает особенно сильно.