Чтение онлайн

В итоге Кай получил краткий тюремный срок. Я не знаю, участвовал ли Кай в программах терапии для сексуальных преступников, но сомневаюсь в этом, поскольку за решеткой он пробыл совсем недолго. Вся эта ситуация вызывала у меня противоречивые чувства. Можно было утверждать, что у Кая тенденции к педофилии, которые прорвались наружу, и теперь его следовало посадить в тюрьму ради безопасности потенциальных жертв. Но ведь вообще-то и в самом деле складывалось впечатление, что его просто «поймали на живца», а из-за неспособности к обучению он не мог сопротивляться и предвидеть последствия своих действий. Представлял ли он опасность для общества? Сомневаюсь, что кто-то мог бы ответить на этот вопрос хоть с какой-то степенью определенности. Насколько было известно, до обвинения Кай никогда не инициировал сексуальные контакты с несовершеннолетними девочками – да и вообще ни с кем, если уж на то пошло. Очень может быть, что, не попадись он в ловушку, он никогда не нарушил бы закон. Уж точно он был не так опасен, как Чарли Уэджер, который разгуливал по улицам и лапал незнакомых женщин. Пожалуй, на это можно возразить, что если бы Кай оказался в рискованной ситуации, например, на вечеринке, где была бы юная девушка, он принял бы неразумное решение с большей вероятностью, чем обычный человек. Мне пришлось сказать себе, что хватит мудрить, надо верить в систему правосудия. Кроме того, мне совсем не нравилось, что группа Unknown TV, по словам солиситоров Кая, сделала своими мишенями мужчин из группы риска (в том числе мужчину за 30 с хронической шизофренией, которого заманили в капкан месяца за два до Кая). Что это – дискриминация? Или просто это были люди особенно восприимчивые, которые отвечали на провокации, потому что у них не хватало ума сообразить, что их ловят на живца? Примерно тогда же я увлекся американским документальным телесериалом «Поймать хищника», в котором говорилось примерно о том же. Полиция проводила операции под прикрытием, чтобы заманить потенциальных секс-преступников провокационными непристойными сообщениями от несовершеннолетних в интернет-чатах. Затем их зазывали на сексуальные рандеву в дом, набитый скрытыми камерами, где сидели в засаде полицейские. Вроде «Скрытой камеры», просто для педофилов. Однако эти правонарушители были не такие, как Кай. Это были хищники со злодейскими намерениями, которые первыми начинали непристойную переписку. Телешоу было очень правдоподобное, но гнусное и к тому же вуайеристское. Ведущий, Крис Хансен, показался мне скользким и самодовольным типом. Было совершенно очевидно, что его стиль допроса был предназначен исключительно для того, чтобы подозреваемые сбивались, ерзали, пытались на ходу оправдаться – и все на потребу зрителям. Все это только с виду было похоже на психологическое исследование. И в глубине души я подозревал, что, похоже, внес свой вклад в разновидность этого шоу для извращенцев.

Я даже придумал и записал 20-минутный выпуск о деле Кая для своего YouTube– канала. При моем патологическом неумении обращаться с высокими технологиями это настоящий подвиг. В какой-то момент я случайно стер все готовые записи, чтобы освободить место на жестком диске. На работу у меня ушло часов пять. Однако, когда дошло до того, чтобы вывесить готовый выпуск, я в последний момент передумал и решил этого не делать. Конечно, я позаботился об анонимности обвиняемого и включил кое-какие познавательные сведения (диагностические особенности расстройств обучения, понятие mens rea), но все же у меня было сильное ощущение, что в разделе комментариев на Кая обрушится всесокрушающее цунами злобных обвинений. Некоторые зрители не придадут значения его диагнозу и беззащитности и заклеймят его как хищника-педофила – судя по тому, сколько желчи вылилось на Андреа Йейтс и на героев некоторых других моих выпусков. Безусловно, главными ингредиентами моего канала были просвещение масс, открытый диалог о психической болезни и борьба со стигматизацией, но я был вынужден признать, что щедро приправил их собственным нарциссизмом. Поэтому даже если Кай никогда ни о чем не узнает, я считал, что ставить его в такое положение неуместно и неэтично, поскольку вся слава – или хотя бы ее часть – достанется при этом мне.

По странному стечению обстоятельств, организованному богами ловли на живца, не прошло и месяца после того, как я обследовал Кая, как ко мне в электронную почту прилетело другое похожее дело от той же солиситорской фирмы в Ковентри. Мистер Брэдли Страйкер был выпущен на поруки, ему было предъявлено обвинение в двух случаях попыток вовлечь ребенка в сексуальную коммуникацию и во множестве других правонарушений, связанных с владением непристойными изображениями. По материалам дела, Брэдли попался, когда полицейский под прикрытием вошел в интернет-чат под видом 14-летнего мальчика. Брэдли вступил с ним в личную переписку и сначала сказал, что ему 16, а потом повысил возраст до 19. На самом деле ему было 29, столько же, сколько Каю. После обмена банальными сообщениями о компьютерных играх Брэдли попросил потенциальную жертву (впрочем, нет, живца) прислать ему свои фото в обнаженном виде и предложил заняться друг с другом оральным сексом. Полиция получила ордер и, обыскав дом Брэдли, обнаружила на его жестком диске девять непристойных изображений.

Команда защиты в своем письме с указаниями утверждала, что у Брэдли диагностирован аутизм, хотя, покопавшись, я обнаружил, что это не совсем так: аутизм только подозревали, но не подтвердили. Своим солиситорам Брэдли говорил, что считал, что чат – это просто ролевые игры и что по прошлому опыту пользования подобными чатами он знал, что их участники часто притворяются, будто они моложе, чем на самом деле, вот он и решил, что «мальчик» на самом деле старше и должен понимать, что и сам Брэдли на самом деле старше. Меня спросили, может ли аутизм считаться основанием для защиты на основании психической болезни, а кроме того, не из-за аутизма ли Брэдли стал более склонен к ролевым играм онлайн. По утверждению защиты, Брэдли категорически отрицал, что сам создал непристойные изображения на своем компьютере, и заявил, что жесткий диск у него взят из подержанного ноутбука, который он приобрел много лет назад.

В истории болезни почти ничего не говорилось, она состояла из считанных страниц, однако было указано, что Брэдли стоит в очереди на обследование как на аутизм, так и на СДВГ. Мне показалось подозрительным, что он обратился к своему семейному врачу с просьбой записать его на обследования только через неделю после ареста, поскольку и то и другое – болезни, которыми страдают всю жизнь, а особенно сильно они должны были сказаться на Брэдли в школьные годы. Я пришел на обследование в шляпе частного сыщика и с включенным на полную мощность детектором лапши на ушах.

Я осматривал Брэдли в том же конференц-зале в той же солиситорской конторе, где разговаривал с Каем, и, как ни жутко, он даже сел на тот же стул, что и его предшественник. Брэдли был дружелюбный толстяк, весьма щегольски одетый. Он старался идти мне навстречу во время обследования, однако явно нервничал, часто терял нить и просил меня повторить вопрос. Я отметил, что он хорошо налаживает зрительный контакт, что нехарактерно для страдающих аутизмом. Кроме того, он мог очень четко и ясно формулировать свои идеи и мнения и нормально общаться. Хорошо следил за ходом беседы, в том числе не перебивал меня – не то поведение, которого ждешь при СДВГ.

Брэдли рассказал личную историю, в том числе сообщил, что плохо успевал в школе и что там его ужасно травили вследствие тяжелой дислексии и шепелявости соответственно.

По-видимому, ребенком он доставлял немало хлопот и без особых причин мог разозлиться или расстроиться. В пример он привел, что в 14 лет проколол шины соседским автомобилям за то, что его отчитали, когда он слишком громко ставил панк-рок. Работал он на разных должностях, не требовавших квалификации, – развозил пиццу, стоял на кассе в «Бургер-кинге». Кроме того, в прошлом он часто неверно интерпретировал чужие действия, что привело к тому, что он превратился в одиночку и ровесники сторонились его. В частности, он рассказал, как неделю назад разговорился с компанией незнакомцев, когда выпивал один в пабе, а потом подсел к ним за столик, чтобы выпить с ними несколько пинт. Он думал, что ему рады, поскольку все шутили и смеялись, а потом они попросили его уйти, поскольку он нарушил их частное пространство. Брэдли также рассказал мне, что у него детские интересы – почти все время он играет в видеоигры и болтает в чатах с подростками, «но ничего сексуального», как он поспешил добавить. Когда я спросил его, есть ли у него друзья, он ответил «Конечно, целая куча», а потом пояснил, что все они виртуальные.

– Я бы не хотел встречаться с ними в реальной жизни, – сказал он. – Мы бы все равно играли в Call of Duty, а какой тогда смысл?

Честно говоря, некоторые признаки сниженного функционирования у него все-таки были. Брэдли жил с матерью, и в основном она готовила, делала покупки, убирала и стирала. У него ни разу не было романтических отношений, правда, он робко признался, что «в крайнем случае ходит к проституткам, чтобы удовлетворить свои потребности». Помню, как через пять минут после окончания обследования он ворвался обратно в зал и рассыпался в извинениях за то, что употребил слово «проститутки», после чего настоятельно потребовал, чтобы в своем отчете я написал, что он сказал «секс-работницы». Его просьбу я исполнил, однако, помнится, подумал, что это наименьшая из его проблем.

Чтобы посодействовать суду, я перечислил в отчете основные симптомы расстройства аутистического спектра. По моему мнению, у Брэдли имелись некоторые из этих черт, в том числе сложности с регулированием эмоций, ограничение диапазона занятий, узкие интересы, ограниченные социальные навыки. Кроме того, ему, вероятно, трудно было интерпретировать, что думают и чувствуют другие. Однако, насколько показало мое обследование, у него не было некоторых других черт: ему не было сложно поддерживать разговор, не возникало затруднений с естественным обменом репликами в диалоге, не было склонности к монологам на излюбленную тему. Кроме того, я отметил, что Брэдли хорошо поддерживает зрительный контакт со мной, а в нашем взаимодействии присутствует социальное взаимодействие – эти факторы, вероятно, не соответствовали предполагаемому диагнозу. Данные были неоднозначными и запутанными, совсем как в случае расстройства обучения у Кая. С учетом всех привходящих я сделал заключение, что у Брэдли, вероятно, легкая форма аутизма. Однако многие его сложности и особенности поведения можно было с большей вероятностью приписать тревоге, депрессии и неумению управлять гневом. Кроме того, я перечислил основные признаки СДВГ (неумение концентрировать внимание, избыточная активность) и опроверг этот диагноз на основании поведения Брэдли во время обследования.

Что касается двух случаев попыток вовлечь ребенка в сексуальную коммуникацию, я сделал вывод, что по совокупности обстоятельств, даже если у Брэдли легкая форма аутизма, как я предполагал, я не вижу никаких отчетливых психиатрических причин, которые подтолкнули бы его к убеждению, будто его коммуникация в чате – это ролевая игра с людьми, которые старше, чем говорят. Следовательно, о линии защиты на основании психического расстройства не могло быть и речи. Согласно указаниям, которые мне дали, я также рассмотрел, могло ли минимальное психическое расстройство, которое я предположил у Брэдли, сделать его более склонным к ролевым играм онлайн. Я заключил, что с учетом всех факторов да, могло. Ограниченный социальный круг, существование отщепенца, неспособность вращаться в обществе и, по-видимому, недостаточное понимание разницы между виртуальной и реальной дружбой – все это могло поощрять его искать любовных утех в интернете. Мне было интересно, почему солиситоры задали этот вопрос, ведь он не имел отношения к тому, может ли Брэдли нести уголовную ответственность за свои действия. Я подозревал, что дело в том, что они, как и я, не очень-то верили объяснениям своего клиента. Вот и пытались выловить (в обычном смысле, не на живца) в этой мутной водице что-то такое, что заставило бы судью вынести менее суровый приговор с учетом смягчающих обстоятельств. Я как профессионал, естественно, воздержался от оценочных суждений по поводу виновности Брэдли на основании моих данных. Но я как человек чувствовал, что работать над этим делом мне как-то спокойнее, чем над делом Кая. Да, возможно, Брэдли без ловушки не совершил бы этих правонарушений. Но главное – в отличие от Кая, это он был инициатором, то есть именно таким преступником, который мог бы стать главным героем эпизода «Поймать хищника». Тогда как Кай виделся мне добычей, по крайней мере отчасти. Оба они отказывались признавать себя виновными (пусть и неубедительно), однако оправдания Брэдли, как мне думалось, были более изощренными и продуманными. Похоже, он попытался привлечь к делу и своего врача, и солиситоров, чтобы они помогли ему лгать убедительнее.

Брэдли сочли виновным, приговорили к трем годам тюрьмы и применили к нему уведомительный порядок для лиц, совершивших преступления на сексуальной почве. Этот порядок предполагает, что виновный обязан уведомлять полицию об определенных занятиях, чтобы предотвратить возможные правонарушения в будущем, – например, о путешествии за границу или о переезде на новое место жительства в домохозяйство, где есть несовершеннолетние.

Кстати, больше я не получал заказов от этой солиситорской фирмы. Вероятно, все преступники в Ковентри и окрестностях встали на путь исправления. А может быть, юристы не получили от меня той поддержки, на которую рассчитывали для своих клиентов, и предпочли поискать подходящего эксперта, что называется, в лавочке по соседству. Честность стоила мне заработка. Я оказался полной противоположностью эксперта-шарлатана (а казалось бы, кому, как не мне, факиру из Индии, морочить всем голову своими фокусами).