Чтение онлайн

Я безо всяких угрызений совести сделал выпуск о Брэдли на своем канале, сохранив ему полную анонимность. Когда имеешь возможность рассказать в видео все то, что не имело отношения к официальному судебному отчету, это очень освежает и бодрит: например, я делюсь со зрителями тем, какие чувства вызывали у меня те или иные подсудимые, и описываю этические дилеммы, с которыми столкнулся в ходе работы над некоторыми случаями. Кроме того, оба эти случая я представил коллегам на медико-юридическом форуме. Они утешили меня тем, что проработали со мной многие темные места, которые не давались мне, хотя к тому времени я уже разобрал более трехсот уголовных дел.

Когда я вдоволь пофилософствовал со своими коллегами-психиатрами и закончил работу над материалами для канала, меня наконец озарило, что я на все смотрел не под тем углом. Есть такие дела, которые останутся этически мутными, даже если я разберу еще триста. Червь сомнения будет точить меня всегда. Дело не в этом. Мне надо научиться мириться с неопределенностью. Терпимее относиться к неизбежным просчетам системы. Я обследую людей сложных и многогранных, чьи диагнозы иногда не так уж просто классифицировать, а действия – не так уж легко убедительно истолковать. Если очевидных ответов не существует, не надо добывать их силой. Как сказал когда-то Эйнштейн, все нужно упрощать, насколько можно, но не сильнее. Это я сам накопал.

Я понял, что моя цель – стать парой очков для системы уголовного правосудия. Стараться, чтобы дела были не такими расплывчатыми, стараться изо всех сил – не ради себя, а ради суда. Если при этом поднимают свои мерзкие головы те или иные моральные дилеммы, мой долг держать удар. А потом мне придется принять любое решение, которое вынесет суд.

Шохом, не мудри, сказал я себе тогда – и вынужден повторять время от времени и сейчас. У тебя увлекательная, переменчивая, непредсказуемая, сложная профессия. Тебе повезло.

А теперь иди и делай свое дело.

Эпилог

Писать эту книгу стало для меня настоящим откровением. Мне пришлось прошерстить десятки старых отчетов, чтобы добыть оттуда подробности историй пациентов. Я был просто потрясен, обнаружив, сколько всего я умудрился забыть – не просто подробности, а целые дела. Это говорит не только о том, что у меня позорно плохая память, но и о том, как на самом деле много обследований я провел. Немного обескураживает, что я настолько привык к своей работе, что так много обследований (которые оказали колоссальное влияние на будущее пациентов, на их психиатрическое лечение, на чувство справедливости у потерпевших) либо стерлись из моих воспоминаний, либо слились воедино. Однако, к счастью, этот процесс позволил мне оживить в памяти все их истории. А кроме того, заставил задуматься, как затейливо устроена на самом деле личность судебного психиатра. Мы обследуем и реабилитируем психически больных преступников, и это данность. Однако, как я начал понимать, мы делаем гораздо больше.

Мы – сыщики. Мы просеиваем улики, мы обследуем подсудимых, чтобы обнаружить доказательства (или отсутствие) психиатрической симптоматики. Мы должны установить, были ли вызваны тяжкие преступления, в том числе убийства, непосредственно психическим расстройством.

Мы – спасатели на воде. Мы спасаем жизнь и рассудок людей вроде Адрианы де Сильвы, тонущих в пучине невыявленного психоза, на который в тюрьме никто не обращает внимания.

Мы – консультанты по взаимоотношениям. Мы восстанавливаем разорванные связи у тех преступников, которые, подобно Ясмин Хан, больно ранили родных и близких – и в переносном, и в буквальном смысле.

Мы – суррогатные отцы и матери. Мы устанавливаем границы для взрослых людей, оказавшихся в психиатрической клинике, которые должны научиться вести себя иначе, чтобы вернуться в большой мир. Многие из них в детстве не были приучены к самодисциплине, не знают, что такое границы и даже любовь. Это люди вроде Реджи Уоллеса, наркодилера, которому родной отец сломал руку, когда ему было всего год от роду, люди, которые в приступе параноидного психоза нападают на случайных попутчиков в автобусе и потом никак не могут привыкнуть к правилам больничного распорядка.

Кроме того, мы – рука судьбы. Именно мы решаем (или, по крайней мере, сильно влияем на решение судьи), какой будет судьба обвиняемого. В случаях вроде дела Ясмин Хан, когда убийство произошло на фоне острых симптомов психической болезни, мы проводим их по пути долгосрочной реабилитации в то будущее, когда им можно будет снова влиться в будущее. В случаях вроде дела Арнольда Дэвиса, которым двигало не психическое расстройство, а разрыв с женой, чувство отверженности, растущее одиночество, усугубляющийся алкоголизм и яростная ревность, мы следим, чтобы система уголовной справедливости обошлась с ними по всей строгости закона.

Мы – детекторы лапши на ушах. Мы должны вслух говорить о тех, кто, по нашему мнению, пытается обмануть систему, симулируя или преувеличивая симптомы психической болезни. Такой была украинка Дарина Бойко, бывшая модель, обвинявшаяся в мошенничестве на много миллионов фунтов. Я считал, что она нарочно включает свои водометы и уклоняется от участия в уголовном процессе, чтобы избежать тюрьмы.

Мы – мальчики для битья (в идеале, конечно, не буквально, в отличие от меня). Мы поглощаем и амортизируем ярость и досаду многих, кто хотел бы отыграться на обществе за то, что оно пренебрегает ими и отторгает их. Людей вроде Джордана Дориана, который едва не погиб сам и не погубил свою мать, устроив пожар. Людей вроде Памелы Торн, которым нужна кожа потолще, как для того, чтобы не так легко поддаваться на провокации, так и для того, чтобы защититься от обильных самоповреждений, когда тебя сердят. Иногда от этого буквально остается море крови, которое приходится собирать тряпками.

Мы – ученики школы молодого бойца. Мы регулярно изучаем приемы физического удержания, чтобы обездвиживать агрессивных больных и тем самым оберегать самих себя и других обитателей больницы или тюрьмы. Мы должны уметь действовать быстро и решительно, чтобы избежать травм, однако гуманно и сообразно обстоятельствам, чтобы избежать трагедий – вспомним убийство Рокки Беннетта, больного шизофренией, который погиб в октябре 1998 года в полузакрытом отделении в Нориче после того, как сотрудники накачали его лекарствами и слишком долго удерживали в неподвижном состоянии.

Мы – игроки. Иногда нам приходится делать осторожные ставки на основании клинических решений. Крайне редко, но бывает, что мы вынуждены пойти против мнений наших коллег, рискуя запятнать свою профессиональную репутацию. Так было, например, в случае Стеллы Лоуренс, которая, как я считал, была психически больна, причем настолько тяжело, что ее опасно было выпускать из тюрьмы, а на самом деле, по-видимому, просто разыгрывала меня, пусть и с поразительной достоверностью.

Мы – советники. Мы даем судьям консультации по невероятно сложным вопросам психического здоровья и проводим их по минному полю, помогая принять взвешенные решения по уголовным делам. Подобно делу Барри Маллигана, того валлийца, который вонзил ножницы себе в щеку и порезал двоюродную сестру в приступе психоза, вызванного употреблением наркотиков. Я убедил судью ограничиться принудительными работами и обязать Барри пройти психиатрическое лечение и наркологическую реабилитацию. В сложившихся обстоятельствах это было, по-видимому, оправданно, учитывая, что в прошлом Барри не совершал насильственных преступлений, а совершенное нападение было вызвано исключительно приемом наркотиков.