Чтение онлайн

Я уже не понимаю, кого именно оседлала — лошадь или ковбоя.

— Тебе бы тоже следить за своим… своим…

— Моим чем, Городская Девчонка?

— Не называй меня… ооо!

Я резко наклоняюсь в сторону, когда лошадь попадает в выбоину.

Кэш тут же выравнивает меня, хватает за руку и кладёт её на луку седла.

— Держись крепче. Крепче. Обеими руками. Сжимай, Молли. Давай.

— Ты вообще слышишь себя?!

Я начинаю паниковать. Мы движемся слишком быстро, я чувствую себя жарко, вспотела и настолько сбита с толку, что, боюсь, сейчас просто упаду в обморок.

— Ты не свалишься.

— О да, отличные последние слова.

Кэш дёргает поводья, замедляя лошадь.

— Ты в порядке?

— Нет. — Я сглатываю. — Но так лучше.

— Потому что ты сама стала лучше. Смотри, ты двигаешься вместе с лошадью.

Я даже не замечала этого, пока не посмотрела вниз и не увидела, как моё тело плавно повторяет ритм её шагов.

— Может, ты и правда дочка Гарретта, — усмехается Кэш. — Он ездил верхом так, что всем было за счастье поучиться.

У меня сжимается сердце.

Кэш видел ту сторону папы, которую я так и не узнала по-настоящему.

Вина, которую я таскаю в себе последние три месяца — сожаление, тяжёлым грузом давит на грудь.

И в то же время сердце колотится быстрее от того, что Кэш только что меня похвалил. Пусть даже завуалированно.

Но от мысли, что у меня хоть что-то общее с человеком, от которого я произошла, становится чуть легче.

Я двигаюсь в ритм не только с лошадью, но и с телом Кэша.

Может, поэтому, в отчаянной попытке отвлечься, я ляпаю:

— Вы были близки. Ты и мой отец.

— Были.

— Двенадцать лет вместе работали?

— Да.

— Каково это было?

Кэш вдыхает глубже, и его грудь сильнее прижимается к моим лопаткам.

— Гарретт был отличным боссом. Отличным другом. Относился к нам честно, с добротой, которой мы даже не всегда заслуживали. Большую часть того, что я знаю, я узнал от него.

Я сглатываю ком в горле. Мне нравится слышать, что папа хорошо относился к своим людям. Но тогда почему… почему ко мне он был не таким?

— Как ты вообще попал на ранчо Лаки?

Кэш делает ещё один глубокий вдох.

— Когда мои родители умерли, у нас не было денег, чтобы сохранить ранчо Риверс. Мне было девятнадцать, а на мне — четверо братьев. Гарретт взял нас под крыло, предложил работу и жильё, чтобы мы могли сдавать дом на нашей земле и получать хоть какой-то доход. И с тех пор я здесь.

— Чёрт. — Я снова сглатываю. Глаза жжёт. — Это, наверное, было тяжело.

— Не сказать, что это было весело. Мои родители хотели, чтобы я первым в семье получил высшее образование, но пришлось бросить на втором курсе.

Грудь сжимается.

— Это отстой.

— Мы выкрутились.

Я не знаю, то ли мне смеяться, то ли плакать. Неужели этот вечно угрюмый ковбой на самом деле скрытый оптимист? И правда… как он пережил потерю родителей? Как не сломался, когда в девятнадцать лет на него свалилась ответственность за четверых братьев? Как он чувствовал себя, отказываясь от мечты своих родителей? А как насчёт его собственных мечт? И, самое главное, почему меня это вообще волнует?

— Твой отец… — Кэш подгоняет лошадь в лёгкую рысь. — Он очень нам помог. Нас было пятеро, и он всегда находил, чем нас занять.

Слишком занят, чтобы интересоваться собственной дочерью?

Я резко моргаю и отворачиваюсь, глядя на холмы.

Свет приобрёл оранжевый оттенок. Скоро стемнеет, и вместе с ночью наконец придёт долгожданная прохлада. Этот день кажется бесконечным. Внутри всё ноет.

А снаружи… чёрт, почему меня не больше раздражает тот факт, что моя насквозь мокрая от пота рубашка липнет к такой же рубашке Кэша?

— Вот почему, теоретически, он должен был оставить ранчо тебе. — Злиться безопаснее, чем чувствовать всё это. — Потому что ты был для него как сын.

Кэш напрягается за моей спиной.

— Я не знаю, кем я был для Гарретта. Но он был для меня как отец. Появился рядом в тот момент, когда мне это было особенно нужно.

Пауза.

— Я любил его.

Во мне закипает ещё больше злости. Жжение в глазах становится невыносимым.

— Я тоже его любила.

Снова пауза.

— Потерять родителя — самое дерьмовое из всего дерьма, через которое мне приходилось проходить.

Кэш знает, о чём говорит. Если всё, что он рассказал, правда, то он потерял всех родителей, которые у него когда-либо были.

Это не делает мою боль менее реальной. Но ставит её в другую перспективу. Этот человек прошёл через такое… Как можно вынести столько и не сломаться?

— Это действительно дерьмово, да. — Я приподнимаю плечо, вытирая глаза о рубашку. — Правда, у меня хотя бы нет братьев и сестёр, о которых надо заботиться.

— Хотел бы сказать, что со временем становится легче.

Я смеюсь, но без капли веселья.

— Вот уж спасибо за бодрящий настрой.

— Ты хочешь, чтобы я тебе соврал?

— Не знаю. Может быть.

Я смотрю вниз, на его ноги. В груди что-то сжимается.

— Это же папины сапоги, да?

— Как ты догадалась?

— Я их помню. Он вечно носил вещи до дыр.

И Кэш тоже. Он носит эти сапоги постоянно. Он делает это, чтобы почтить память папы? Или просто чтобы сохранить хоть что-то от него?

Если честно, мне нравится обе эти идеи.

Кэш хмыкает.

— Никогда не встречал человека, который бы больше ненавидел шопинг.

— Теперь понятно, почему у него с мамой ничего не вышло.

Кэш ничего не отвечает.

Мне становится жарко. Почему я вообще всё это говорю? Может, плавный ритм скачки и тепло его тела вокруг меня создают иллюзию безопасности?

После затянувшегося молчания он вдруг произносит:

— Гарретт подарил мне их на мой тридцатый день рождения. Сказал, что это подарок от твоей мамы на его тридцатилетие.

— Это похоже на неё, да.

— Отношения — это не просто. Твой отец… у него было много сожалений.

Сердце дергается.

Кэш подкидывает мне крупицы информации, но зачем? Это попытка отвлечь меня? Или он пытается заставить меня довериться ему, чтобы потом ударить, когда я опущу защиту?