Чтение онлайн

Новый министр обороны действительно никогда не воевал, сделав свою блистательную карьеру на благодатной ниве оборонного строительства, где в его практически бесконтрольном подчинении находилась самая мобильная и эффективно действовавшая армия — миллионы бесправных и безропотных политзаключенных. Именно на их плечах в близком и далеком Зауралье, в тундре Ямала и Таймыра, в непроходимой тайге Восточной Сибири в рекордно короткие сроки закладывался фундамент новых танкостроительных заводов, прорубались дороги к урановым и кобальтовым рудникам, возводились стартовые стволы для первых советских баллистических ракет с ядерными боеголовками… Поговаривали, что незаурядные хозяйственные и организаторские таланты Дмитрия Устинова не раз отмечал даже крайне скупой на похвалы Сталин, а Берия признавался в тесном кругу собутыльников, что без энергии Устинова первая советская ядерная бомба была бы испытана на полигоне в Семипалатинске не в сорок девятом, а как минимум через полтора-два года.

Что же касается отношения к Устинову Леонида Брежнева, то оно сформировалось в далекие уже годы войны, когда, вследствие довольно часто встречающегося в жизни стечения обстоятельств, влиятельный и пользующийся большим авторитетом у кремлевских бонз Дмитрий Федорович Устинов сумел подтолкнуть еще молодого политрука 18-й армии полковника Брежнева.

Устинов всегда был умным политиком, резких движений не делал, а потому сумел проскочить не только смертельно опасный для советской партноменклатуры период пятидесятых годов, когда Хрущев косил испытанные сталинские кадры налево и направо, но и шестидесятые годы, когда Брежнев, в свою очередь, начал активно избавляться от хрущевских кадров. Воистину одному только Богу было известно, как удалось этому невысокому, извечно запинающемуся в разговорах мужичку быть наркомом и министром вооружения при Сталине и аж до пятьдесят седьмого года министром вооружений, первым заместителем Председателя Совета Министров и председателем ВСНХ при Хрущеве и стать в итоге министром обороны и членом Политбюро при Брежневе.

Никифоров знал, что Игорь Борисович Коновалов, получивший погоны генерала армии через два года после того, как стал начальником ГРУ, был младшим другом и протеже Устинова, долгое время работал его личным помощником. Тем не менее, несмотря на свое партийно-хозяйственное прошлое, классический выдвиженец Коновалов оказался человеком не без способностей и сумел в считанные годы постичь в стенах Главного разведывательного управления то, на что у многих уходили десятилетия.

Генерал Никифоров относился к своему шефу с уважением и некоторой опаской. Коновалов был человеком не вредным, в некоторых вопросах даже широким, умел прощать по мелочам, не стремился влезать в детали, оставляя своим подчиненным простор для инициативы. Однако в принципиальных вопросах генерал армии Игорь Коновалов превращался в бетонную стену, прошибить которую не брался ни один человек. Кроме того, шеф ГРУ отличался вспыльчивостью, хотя и быстро отходил.

При Коновалове значительно усилилось финансирование ГРУ, повысились зарплаты, улучшились бытовые условия сотрудников военной разведки, что сразу же снискало новому начальнику Управления большую популярность. То был золотой период Главного разведывательного управления, когда советская военная разведка в полный голос заявила о себе как спецслужба, практически ни в чем не уступавшая, а во многом и превосходившая своих коллег с легендарной площади Дзержинского. Устинов не скрывал удовольствия и злорадства в адрес «андроповских мальчиков», преподнося Брежневу на его даче, в приятные часы стариковского застолья, под его любимые песни в исполнении Шульженко, Утесова, Магомаева, подробности действительно высокопрофессиональных, дерзких операций с участием иностранных агентов ГРУ, демонстрировал Генеральному секретарю выкраденные его агентами карты подземных коммуникаций бундесвера, спутниковые фотографии французских ракетных установок на атолле Моруруа, схему строящегося ядерного реактора в Ираке… В отличие от корректного, скучного в компании, неизменно скупого на профессиональные откровения Андропова, министр обороны, тонко чувствуя состояние души своего сентиментального босса, искусно, без тени фальши, подыгрывал Брежневу, который мог по нескольку раз в день с упоением смотреть телесериал «17 мгновений весны», смаковать хронику времен войны, особенно те четыре кадра, на которых был запечатлен он сам — молодой, черноволосый, в ладно сидящем на широких плечах мундире полковника с яркими колодками орденов, парады военной техники на Красной площади с тактичными пояснения Устинова…

Брежнев от такого общения млел и даже не пытался скрывать это. В конце семидесятых годов в нем одновременно жили как бы два человека — Брежнев-политик и Брежнев-фронтовик. Первый по инерции интриговал, боролся за выживание, контролировал малейшие посягательства на свою абсолютную власть, стравливая членов Политбюро с кандидатами, правительство — с профсоюзами, армию — с КГБ… Но именно эта часть жизни его особенно утомляла, потому что именно здесь Брежнев РАБОТАЛ. Зато Брежнев-фронтовик, ведя с Устиновым долгие, неторопливые разговоры о годах войны, о незабываемых встречах, о крутости и исчерпывающей логичности сталинских решений, что называется, отдыхал душой. Его стремительно дряхлеющий и разваливающийся на глазах организм продолжал, скрипя, функционировать только благодаря воспоминаниям о ПРОШЛОМ. Словно магнитом его тянуло назад, в прекрасные сороковые годы, когда он был молод, красив, удачлив, когда ему не нужны были круглосуточная помощь врачей и усердие специально подготовленных женщин, отдававшихся Генеральному секретарю ЦК КПСС и Председателю Президиума Верховного Совета СССР с такими истошными воплями чувственного наслаждения, что ему становилось стыдно и за них, и за себя одновременно.

«Если чего подбросить надо, так ты, Митя, не стесняйся, скажи, — Брежнев по-дружески тыкал огромным кулаком в хлипкую грудь семидесятилетнего Устинова, которую буквально месяц назад лично украсил Звездой Героя Советского Союза. — Ты же знаешь, друг: для нашей армии мне ничего не жалко! А для фронтовой разведки (именно так и не иначе называл Брежнев ГРУ) — и подавно…»

Никифоров внимательно, словно увидел своего шефа впервые в жизни, посмотрел на Коновалова и подумал: «Если бы он только знал, как хочу я сесть в это кресло, получить право на ТАКУЮ снисходительную улыбку, на эти властные манеры барина, даже не сомневающегося в том, что весь этот замкнутый мир личной усадьбы принадлежит только ЕМУ и никому больше!..»

— Вызывали, товарищ генерал армии?

Коновалов оторвал голову от бумаг.

— Садитесь.

Никифоров насторожился. По телефону шеф разговаривал с ним совсем другим тоном.

— Почему не доложили о провале операции в Лондоне? — без подготовки, с места в карьер, взвизгнул начальник ГРУ.

— Сегодня собирался доложить, товарищ генерал армии. Сообщение поступило вчера в 21.00, и я…

— Шифровка пришла в 19.45,— нервно поправил Коновалов. — И сразу по ее получении вы уехали с работы, хотя знали, что я все еще в кабинете и домой не собираюсь. Куда вы так срочно поехали, Никифоров? Кому вы решили доложить о содержании секретной шифротелеграммы, а?

— Товарищ генерал армии! — Никифоров вздернул подбородок и посмотрел на шефа уничтожающим взглядом. — Я такой же офицер, как и вы, а потому требую…

— Вы не офицер, а говна кусок! — истошно заорал шеф ГРУ и стукнул кулаком по столу. — Ты с кем игры играешь, дешевка?

— Что? — Никифоров открыл рот, но выдавить из хоть какие-то слова защиты так и не смог.

— Оружие!

— Что вы сказали? — Никифорову показалось, что он ослышался.

— Я сказал: «Сдать оружие!» — крикнул Коновалов.

— Оно у меня в сейфе, товарищ генерал-лейтенант.

— Я тебе не товарищ, паскуда! Ты что же делаешь, а? На кого работаешь, мерзавец?! Тебе кто разрешил влезать в «Дым» без моей команды?! Во имя какой такой цели ты Четвертого в расход пустил?! Почему убит Волков?! Чем на самом деле занимались мои люди в Лондоне?! Кто похоронки на них писать будет?! Ты что, хотел меня подставить? Кому? Зачем? На кого ты работал?.. Говори, подонок!

— Я отказываюсь разговаривать с вами в таком тоне, — устало отмахнулся Никифоров и попытался встать, но замер, остановленный жутким воплем Коновалова:

— Сидеть! Я сказал, сидеть, негодяй!!

— Вы можете мне спокойно объяснить, что происходит?

— Спокойно тебе все объяснит Главный военный прокурор Советской Армии, который будет лично заниматься вашим делом, Никифоров… — перескакивая с «вы» на «ты», орал Коновалов.

— Я пока все еще являюсь вашим заместителем, товарищ генерал армии, — совладав с нервами, Никифоров заговорил жестко и быстро, не давая Коновалову себя перебить. — Вы ведете себя неподобающим образом. Извольте либо объяснить, на каком основании вы подвергли меня унизительным оскорблениям и ничем не подтвержденным обвинениям в должностных преступлениях, либо дайте мне возможность уйти и обратиться в вышестоящие инстанции, которые защитят мою честь офицера Советской Армии…

Коновалов внезапно успокоился и наградил Никифорова холодным, уничтожающим взглядом:

— С нервами, Никифоров, у вас все в порядке. Впрочем, сейчас вы прочтете вот ЭТО, — шеф ГРУ брезгливо, словно дохлую крысу за хвост, поднял две сколотые странички машинописного текста. — А я понаблюдаю, сохраните ли вы свое хладнокровие ПОСЛЕ прочтения…

Перегнувшись через стол, Никифоров взял страницы, ОХВАТИЛ текст сразу, по диагонали, после чего стал читать уже не торопясь. Он все понял с первых же двух абзацев. КТО-ТО, шаг за шагом, излагал в письменной форме механизм двух его АВТОНОМНЫХ, никак не согласованных с Коноваловым, операций в Англии и Голландии. Детали наглядно свидетельствовали, что автор докладной записки непостижимым образом знал то, что могли знать ТОЛЬКО два человека — генерал Цвигун и сам Никифоров.