Чтение онлайн

Киев

1959–1962

ПОВЕСТИ

В то хмурое дождливое утро, когда Толя Дробот с шумом распахнул окно и взглядом, полным детского изумления, окинул блестящие почки каштана, а Игорь Ружевич, сморкаясь, жаловался на насморк и рассуждал о вреде сырого воздуха, — в то апрельское утро Марат Стальной пришел в редакцию на полчаса позже обычного, но с потрясающей новостью.

Он тряхнул растрепанными черными вихрами, бросил свысока:

— Сидите? Ничего не знаете?

Толя даже не повернул круглой стриженой головы.

— А что мы должны знать? — спросил Игорь, поправляя очки на покрасневшем носу.

— Что? Маяковский того-с… «Вы ушли, как говорится, в мир иной…»

— Что ты мелешь? — поморщился Толя Дробот.

— Мелю? Эх, ты!.. Маяковский застрелился, понял? Толя резко повернулся и уставился в худое смуглое лицо Марата. Игорь захлопал глазами.

— То есть как это?

— А вот та-ак! — насмешливо протянул Марат и приставил палец к виску: — Ба-бах…

Толя порывисто схватил газету и ткнул Марату в нос:

— Где, где? Покажи!

— Журналист должен знать обо всем раньше всех.

— Но почему? Почему? — недоумевал Игорь.

— Подробностей не знаю. Но это — факт.

У Толи перехватило дыхание.

— Боже мой, такой поэт!

— Помнишь, Толя… — начал Игорь и запнулся.

Год назад, прозевав пассажирский, они на товарном добрались ночью до Харькова. Пока не рассвело, мыкались по душному, переполненному вокзалу, а днем из третьих рук раздобыли билеты, чтобы хоть с галерки увидеть и услышать Маяковского.

— «Боже мой»!.. — презрительно скривил губы Марат. — Комсомолец Анатолий Дробот, может быть, ты еще и перекрестишься за упокой души?

Но Дробот ничего не слышал.

— Помолчи… — с досадой промолвил Игорь. — Такая страшная весть, а ты…

Толя качал головой:

— Вот вам, товарищи, мое стило и пишите сами! — Потом обернулся к Марату: — Такой поэт не мог умереть.

— А он и не умер. Он дезертировал! — Узкие глаза Марата смотрели колко и непримиримо. — Дезертировал, как трус. Во время боя.

— Но ведь ты не знаешь всех обстоятельств, — сказал Игорь и снял очки, отчего лицо его стало еще мягче и беззащитней.

— При чем здесь обстоятельства? — крикнул Марат. — Идет революционное наступление. А он? Эта пуля…

Толя угрюмо перебил:

— Поэтов, да будет тебе известно, убивают не пули.

— А что?

— Поэтов убивают зависть, тупость, злоба.

— Ну, — махнул рукой Марат. — Это было когда-то.

— Но ведь ты не знаешь причин, — снова вставил Игорь.

— И не хочу знать! Я в интеллигентские тонкости не вдаюсь. Для меня важны только факты!

Толя, ничего не слыша, качал головой.

— Такой поэт, такой поэт…

— Будут другие поэты, пролетарские, — уверенно сказал Марат. — Теперь и тебе, Толя, надо покончить с туманными стишками, точить рифмы, как штыки.

— Попробуй наточи!

— Почему бы нет? — не задумываясь, ответил Марат. — Был бы у меня талант…

— Ах, был бы… — Дробот, перегнувшись через стол, сжал плечо Марата так, что тот сморщился. — А откуда ты знаешь, что у меня он есть? А откуда ты знаешь, что такое талант вообще? И кто такой Маяковский? Замолчи!

Его поддержал Игорь. Всегда мягкий голос его налился гневом:

— Толя прав! Ты не смеешь так говорить. Произошла трагедия…

— Ах, трагедия!.. — рассмеялся Марат. — Ну и сказанул!.. Надень сперва очки да не забудь стекла протереть.

Игорю твердости хватило ненадолго. Он уже кротко убеждал:

— Пойми, Марат. Есенин повесился, Маяковский застрелился. Это действительно трагедия.

— Нет, это гнилая интеллигентщина. Трагедий в наше время не бывает.

— А что бывает? Что? — вспыхнул Дробот. — «Гоп, мои гречаники» или «Калинка, малинка, рябинка моя…»?

— А ты не смейся. «Гречаники», по крайней мере, каждому понятны. А твоего Маяковского — голову ломай и половины не допрешь.

Толя — скуластый, широкоплечий крепыш — встал перед Маратом, словно готовясь к драке.

— Так это сердяга Маяковский виноват, что ты не понимаешь? — Толины глаза потемнели. — Маяковский виноват? А может, твоя бедная головешка?

Заговорили все. Разом. Перебивая и не слушая друг друга. Но голос Марата вскоре заставил друзей замолкнуть. Игоря не трудно уложить испытанным ударом: «Интеллигентщина!» Толя Дробот крепко сшит, но слова подбирает втрое дольше, чем Марат, и слова эти какие-то простые, даже будничные, в то время как Марат бьет железом о железо.

— Если у тебя в руках наган, бей по врагу! А все остальное — оппортунизм, потеря классовых позиций…

Лицо Марата пылало. Ударяя кулаком по столу, он бросал горячие слова, которые больно ранили.

С пылу спора никто из них не заметил, что в открытых дверях стоит редактор Лавро Крушина и ерошит свою густую бороду. Невысокий, худощавый и — молодой. Свой, на его взгляд непростительный, тридцатишестилетний возраст редактор старательно прикрывает черной бородой, суровым взглядом, неторопливой речью. Правда, Крушина частенько, забывшись, выходит из роли. Блестящие черные глаза смотрят тогда на каждого весело, с хитринкой, голос разносится по всей редакции, а руки — хоть вяжи… Но через минуту, опомнившись, он снова пощипывает свою бороду.

— Петухи, петухи задиристые, — прозвучал его тихий голос как раз тогда, когда Марат достиг самых патетических высот. — Может, хватит митинговать?

— Товарищ Крушина, — бросился к нему Толя. — Правда, что Маяковский застрелился?

— Правда, — помрачнел Крушина. — Тяжелая утрата… Тяжелая и горькая.

— Не могу я этого понять… — растерянно сказал Игорь. — Когда я его слышал…

— А что тут непонятного? — перебил Марат, — Факт…

Крушина пытливо поглядел на Марата.

— Я тоже не могу этого понять. Революционный поэт. Весь мир призывал шагать левой. И вот… Ты говоришь: факт! Но ведь мы ничего не знаем. Покуда. Да и неизвестно, скоро ли узнаем обо всем, что его терзало, о чем он думал, когда взял наган. «Факт»!.. Но ведь надо знать, что стоит за этим фактом.

Все умолкли. Марат — с упрямым выражением несогласия на разгоряченном лице. Толя и Игорь — удивленные непривычно-грустным видом Крушины, однако довольные тем, что громогласная уверенность Марата не произвела на редактора ни малейшего впечатления.