Чтение онлайн

Крушина, отвернувшись к стене, кашлял.

В ушах еще звучало последнее произнесенное им слово: борьба… Оно гремело повсюду. На газетных полосах. На улицах. На многолюдных собраниях. Под крышами и стрехами в семейном кругу, который ныне стал тесен для всех. Борьба… Недавняя революция, кровь которой еще не успела высохнуть, придала этому слову всевластную силу. Меркли вечные законы, рушились каменные скрижали, слово это било в набат, бурей врывалось в жизнь и спрашивало каждого: «Кто ты? С кем ты?» И приходилось отвечать. Ничего более святого не было на свете. Все, что раньше называлось мечтами о счастье, идеалами грядущего, все слилось и переплавилось в потоке кипящей лавы — борьба! И ничего более святого на свете не было.

Когда наступила тишина, Шульга сказал:

— Я трактористом хотел стать. А теперь — на что мне моя сила? — Он шевельнул обрубком руки и вдруг задыхаясь зашептал — Они схватили меня у околицы. Из района в село я возвращался… Бросил письмо в поезд, а то на почте открывают… Схватили и руки выкручивают: «Писака? Мы тебе покажем… Какой рукой писал?» Прижали меня к дереву. Там дуб у дороги растет…

«Этой рукой? А ну, рубай палец за пальцем! Рубай выше…»

— Ох! — выдохнула Наталка, прижимая руки к Груди.

Шульга сурово посмотрел на нее:

— Не ушли!.. Подводы затарахтели, они и кинулись наутек…

— Не утекли! — мягкий голос Крушины налился ненавистью. — Будет суд. Именем революции и трудового народа. И Чугай — этот мерзавец — тоже сядет на скамью подсудимых. От редакции общественным обвинителем выступит Олекса Плахоття. Пускай все знают, что мы никому не дадим в обиду наших селькоров.

Он подошел к Шульге и положил ему руку на плечо:

— А пока, козаче, поедешь в Ливадию. В Крым. Слышал, что оно такое? Там царь гулял-пировал. Теперь в царском дворце крестьянский санаторий. А царям — шиш!.. Как в «Интернационале» поется: «Кто был ничем, тот станет всем!» Понял? И чтоб я больше этого не слышал: «На что мне сила?» — Крушина тряхнул Шульгу. — Откуда эти разговорчики? Силы нужно о-го-го! Осенью пойдешь учиться. Агрономом станешь. Не одним, а двадцатью тракторами управлять будешь. Тысячи гектаров засевать. Понял?

Шульга кивнул головой и тихо сказал:

— А еще… Я хочу в газету писать.

— Молодец! — растроганно воскликнул Крушина. — Вот это по-нашему. Учись, Панас, и приходи к нам. Именно таких, прокаленных огнем, нам и надо. Как, товарищи, возьмем к нам в газету селькора Шульгу?

— Хоть сегодня! — крикнул Марат и подскочил к Шульге. — Вместе будем гадов добивать!

Шульга встал. Они восторженно смотрели друг на друга. И так же смотрели на них Толя и Игорь, немного завидуя Марату, который первым догадался сделать то, что хотелось каждому из них.

Потом к Шульге подошел Степан Демидович.

— Я хочу выразить вам свою искреннюю благодарность за все, за все. — Он приложил руку к груди и поклонился. — Не только вот их, молодых, — Рудинский показал на Марата, — а и меня, седого недотепу, вы многому научили.

Не время и не место было сейчас распространяться. Да и как об этом скажешь? Рудинский махнул рукой и отошел.

Шульга удивленно поднял брови. А Крушина, потирая руки, закончил:

— Ну, вот и поговорили ладненько. А теперь, — уже деловито добавил он, — мы с Панасом пойдем в окружком партии. Товарищи хотят познакомиться с нашим селькором. А вы, друзья, к столам! Работа-забота… Ведь и завтра, имейте в виду, люди будут ждать нашу газету.

— А теперь можно и подымить, — сказал Дробот, и они вышли в коридор. Игорь не курил, но присоединился к компании. Удобный случай если не закончить, то продолжить очередной спор.

— Читать нужно все! — убеждал он Марата. — Все интересное, все, что будит мысль.

— А если мне неинтересно? — тряхнул чубом Марат. — Почему это я должен читать всякую муру какого- то буржуазного писаки? Ты сам говоришь, что он не по- марксистски освещает войну.

— Ну так что? Надо знакомиться и с такими взглядами. И делать свои выводы. Он показал трагедию поколения…

— Опять трагедии?.. Твой писака — пацифист. Я читал статейку об этом «Западном фронте». С меня хватит.

— А этот чудак, — Дробот кивнул на Игоря, — хочет сам разобраться. И иметь собственное мнение. Зачем? Проглоти статейку — и всё.

Марат толкнул его локтем:

— Ох, и любишь ты шпильку подпустить.

— А «Огонь» Барбюса ты читал? — допрашивал Игорь.

— «Огонь» прочитаю. Это у меня на очереди.

— Долго твоя очередь тянется, — сказал Толя и предусмотрительно отступил на шаг.

— А ты читал?

— Как же! — Толя сделал несчастный вид. — Игорь заставляет. Дохнуть не дает.

— Знаете, сколько у меня нагрузок? — уже раздраженно заговорил Марат. — Бюро. Комсомольский клуб. Политчитки на заводе…

— Оно, конечно, так, — согласился Игорь. — Но и на всякую трепотню немало времени тратим.

— Что? — вспыхнул Марат и, не найдя что сказать, цветисто выругался.

Рядом прозвучал спокойный голос Степана Демидовича:

— Молодой человек! Здесь редакция!.. Да и в любом месте такая словесность не украшает.

И прошел, блеснув стеклышками пенсне.

Игорь пробормотал ему в спину:

— Простите, Степан Демидович…

— Подумаешь! — выпятил губу Марат. — Интеллигентские нежности. Не слышал он рабочего мата… А ты чего лезешь: «Простите…» Ведь загнул-то не ты?

Игорь вздохнул:

— Ничего ты не понял.

— Иди ты…

Игорь глянул на Марата поверх очков и молча ушел в комнату.

Может быть, впервые лицо Марата показалось Дроботу неприятным, чужим.

— Игорь прав. Надо зайти к Степану Демидовичу и извиниться.

— Еще чего? Чхать я хотел на этого грамотея и всякие там «пардон, мусью»… Гимназий мы не кончали.

— При чем тут гимназии?

Толя был поражен тем, что Марат говорит о Степане Демидовиче с такой неприязнью.

— Опять этот чабан точек и запятых! Долбит, как дятел: «Язык, язык!..» Аполитичность из него так и прет…

Удивленный взгляд Дробота только усилил возмущение Марата.

— Чего вы танцуете вокруг этого ходячего книжного шкапа? Ты с каждой строчкой бежишь, и начинается: «Рифмы! Метафоры-семафоры!..» Игоря медом не корми — дай только о каком-нибудь словечке спросить. И сидят, ковыряются в словарях… Ерунда с хреном! Дело не в запятых, а в пролетарской сути.