Чтение онлайн

Этого Маша вынести уже не смогла.

Мир Красавицкий, первый парень их группы, вот кто был настоящим, — по красоте, он мог поспорить даже c изумительной Катей.

Черные волосы. Черные брови. Немыслимые ресницы. Надменный профиль. Глаза…

Такие бездонно-огромные, похожие на темные колодцы глаза любил писать Миша Врубель.….

Маша решительно отложила конспект. В книге Киевиц должна быть Отсуха, — отворот. Этот абсурд пора ликвидировать!

— А что это с вашей картиной? Почему весы так скособочены? — спросил Красавицкий. — Они были другими, я помню…

— Ничего страшного.

Киевица открыла чернокожую Книгу, опоясанную двумя металлическими полосками с затейливыми застежками.

Глава с веселым названием «Отсушки» была где-то в самом начале.

— Мне очень жаль, — сказал Красавицкий, — но ты не сможешь мне врать.

— Почему? — уточнила она рефлекторно.

— Потому что я люблю тебя. Я тебя чувствую. Мне плохо, когда тебе плохо. Больно, когда тебе больно. Можешь не верить, но… Тебе было жутко, когда ты сказала про ребенка. Потом попустило. А сейчас. Сейчас тебе…

— Все в порядке, — открестилась Ковалева, бездумно переводя взгляд на измеритель равновесия в руках Киевицы Марины. — О Господи!!!!

За время их отсутствия левая чаша Весов успела опуститься еще ниже.

Ниже — некуда!

Ниже был уже апокалипсис!

— Мама… — Ковалева выпустила Книгу из рук. Страх пополз по желудку холодной, щекочущей струей. — Боже! Мы дуры! И Вася тоже…

Она поперхнулась накатившим отчаянием.

— Наша Вася? — отреагировал однокурсник. — Василиса Премудрая?

Маша безнадежно заценила Весы. И резко сбросила со стола конспекты и шпоры.

— Ты тоже знаешь, кто я! — сказала она.

Он кивнул.

Он и так знал практически все. И она рассказала ему все остальное.

— …у нас могут забрать нашу власть. Но это мелочь. Я только теперь поняла. Если Весы покачнулись так сильно, Город ждет что-то ужасное! Не нас троих — весь Киев! А мы, эгоистки, подумали о себе… Город может погибнуть!

— Тогда почему ты сидишь здесь и зубришь билеты? — задал резонный вопрос Мирослав.

— Потому, что я не знаю, что делать, — честно сказала она. — Куда бежать, кого спасать? Что это «что-то»? Никаких зацепок!

— У вас масса фактов.

— И что мы имеем в итоге? — Ковалеву накрыло тоской. — Дочь Кылыны объявила войну. Красный огонь указал на Анну Голенко, убежденную, что Ахматова вывезла из Киева Лиру, и потому у нас нет великой литературы. У меня нет ведьмацких корней. У Даши тоже — по маме. Она собиралась заехать к отцу. Катя обещала навестить своих родственников…

— Подожди. — Мир прошелся по комнате. Кошки отсутствовали. В Башне стояла тишина. — У вас есть не раскрытое дело Анны Ахматовой.

— Нет, — отказалась Маша от раскрытия дела повесившейся из-за Горенко Голенко. — Даша права. Неважно, нашла ли Ахматова Лиру. Важно, что проблема величия нашей литературы — не та проблема, из-за которой нам продлят власть на год. Получается: спасать литературу бессмысленно. Остается спасать самих себя…

— А если Ахматова — чернокнижница, ведьма, колдунья? Если дело не в литературе?

— А в чем? Она ж соврала про Купалу. Про Чингисхана. Она все врала... Она родилась 23 июня.

— Как раз 23 июня Купалу отмечают веды. Ты не знала? — Мир тоже был историком.

— Серьезно?

— 23 — день летнего солнцестояния. К 7 июля солнце уже идет на убыль. Отсюда и разночтения.

— А хоть бы и так. — уперлась Ковалева. — Что из того? Мало ли в Киеве ведьм… Она же не наша бабушка.

— А если, она твоя бабушка? — высказал лихую мысль Красавицкий.

— Ахматова — моя бабушка? — Маша аж засмеялась от смелости его размышлизмов.

— А откуда ты знаешь? — Мир сел к ее ногам. — Не твоя — так Катина, Дашина, — (поминая их, он поморщился). — Не родная — двоюродная бабка, троюродная! У нее были братья и сестры?

— Не помню… — Ковалева поискала глазами торбу с журналом, прихваченным из квартиры на улице Анны Ахматовой.

Торба нашлась.

— А потом, она ж не из Киева. Ахматова жила здесь какое-то недолгое время. Она из Питера.

— Здрасьте, приехали! — иронично выпалил Мир. — Она из Одессы. Одесситка, с Большого фонтана! У нас там дача, на 10-ой станции. А Ахматова родилась на 13-ой. Там и барельеф ее висит. Моя мать туда розочки носит, изображает интеллектуалку…

— На 13-ой? — ум зацепился за «чертову дюжину». — Какой еще станции?

— Большого фонтана. «Фонтан черемухой покрылся… наш Костя, кажется, влюбился», — пропел Красавицкий немеркнущий хит про «Костю-моряка».

— Ну, то Одесса, — заупрямилась Киевица. — А то Киев.

Журнал лежал в торбе в соседстве с конспектом Кылыны.

Маша уселась на ковер рядом с Миром, и распахнула белый переплет «Ренессанса».

«Мать Анны Андреевны, Инна Эразмовна, была дочерью Эразма Ивановича Стогова, который служил в канцелярии киевского генерал-губернатора Д.Г. Бибикова и содействовал благоустройству города»,

— преподнес ей новость журнал.

— Вот те раз, — удивленно сказала она.

— Так все-таки частично из Киева! По маме! — развеселился Красавицкий. — Эх, Маша, Маша, зря ты у нас в институте отличница!

— Я просто поэзию не очень люблю, — оправдалась та. — Я все помню. Ахматова жила на улице Меринга…, на улице… Еще помню, что «Киев не оказала на ее творчество никакого влияния», — процитировала студентка продиктованный педагогом конспект.

— А братья и сестры у ней имеются? — поторопил ее Красавицкий.

— «…в Киеве, — погрузилась Маша в статью, — Анна впервые побывала в пятилетнем возрасте. Всю зиму 1894-1895 года, семья Горенко прожила в гостинице «над Бессарабским рынком».

— Рядом с Бессарабкой стояла гостиница «Националь». Там где сейчас кинотеатр… — перевел запись однокурсник-историк.

— «…за эти месяцы, проведенные в Киеве, в их семье произошло несколько событий: здесь родилась младшая сестра Ия».

— То есть, ее родная сестра — киевлянка! Прошу занести это в протокол, на случай, если она твоя бабушка, — обрадовался Мирослав.