Чтение онлайн

Так мальчик, мечтающий о путешествиях, внимает рассказам о далекой, загадочной Африке! Так модница жадно читает о недоступной ей Высокой моде Парижа.

Но Маша не любила моду, не хотела в Париж. Ее влекла иная страна, существующая только на старых картах — 1800, 1902, 1913 годов. Страна, о загадках и модах, которой рассказывали ей боевые шрамы старых вещей.

Потому-то, с дивным для нее высокомерным презрением, Маша морщилась на вещи, подделывающиеся под старину — они мнились ей самозванцами, лгунами, сидящими в трактирах с бутылкой вина, рассказывая об Африке, в которой никогда не бывали…

Однако, побывав однажды собственной рыжей персоной, в стране прекрасного Прошлого, Маша сложила свою любовь воедино и прировняла к умопомрачительно простому ответу:

«Я хотела жить там. Я всегда хотела жить там. Не здесь…»

Оттого, стоило рыжей Изиде мяукнуть про новый вояж в XIX век, Маша мгновенно забыла про суды и экзамены, свое интересное положение и крайне неблагоприятное положенье вещей, в общем и целом.

— Но, — попыталась вернуть себя в реальность она. — Я не могу. У нас и так мало времени.

И вдруг вспомнила о казавшейся раньше неважной особенности путешествий в минувшее.

Оно не займет много времени.

Точнее — не займет никакого времени!

Можно уйти в прошлое в 12.00 текущего дня, и прожить там хоть сутки (Хоть год. Хоть 25 лет!) — ты все равно вернешься обратно ровно в 12.00. Максимум в 12.15.

— Нужно будет засечь… — буркнула Маша под нос. — Пуфик, ты — гениальная кошка! В любом случае, если я буду сидеть тут и думать, это займет куда больше времени. Короче, даже если мне нужно просто посидеть и подумать, логичней идти и думать туда… Там я могу думать сколько угодно! Время ж все равно останавливается!

Гениальная кошка лениво понюхала прозвучавший в ее честь комплимент и, сочтя его несъедобным, завалилась спать на Машины фото.

Маша метнулась к Кылыниному тайнику, рванула шкаф-дверцу.

— Так… — Ее щеки окатило румянцем. — Что у нас носили в 1894-ом? Турнюры уже вышли из моды. «Модерн» позже… Нужна шубка и шапочка… — (Прошлый раз Маша оказалась в Прошлом — зимой 1884 года, в одном платье и шелковых туфельках — и грела ее только любовь!). — Прекрасно!

Скрупулезность «Девы»-Кылыны не в первый раз сослужила им добрую службу — вся одежда была помечена бирками, с указанием сезона и года.

— Маша, я что-то не понял, — Мир удивленно изучил внезапную Машу — возбужденно-счастливую, нетерпеливо подрыгивающую, непохожую на себя. — Ты куда собираешься? На карнавал? — всмотрелся он в содержимое шкафа.

— Тут есть и мужские вещи.

К полосатому «пиджаку Остапа Бендера», прижималось мужское пальто с бобровым воротником.

— Мир, иди сюда. Подпрыгни! — потребовала Ковалева. — Там на антресолях, в шляпных картонках, наверняка есть цилиндр. Ага, вот шуба! А ботики? — Согнувшись, она полезла под вешалку, но вернулась с половины пути. — Ой! Ключ! Нужен ключ от гостиницы «Националь». Какой там адрес?

— Крещатик, 47 — Белладонна, вылизывающая языком свою белую шкурку, оторвалась от сего благородного дела. — Первый ряд. 27-ой крюк сверху.

— Мир, беги в коридор, — послала Красавицкого Маша. — Там шкаф, в нем много ключей.

Влюбленный и недоуменный, Мир послушно направился в указанном ему направлении, и нашел шкаф с ведьмацкими метлами, шкаф с колдовскими банками-склянками и третий — от пола до четырехметрового потолка, заполненный тысячью тысяч ключей, висевших на тысяче тысяч крючков.

— Первый ряд. 27-ой сверху, — закатив глаза, он начал считать. — Раз, два, три…

На 27-ом ключе висел картонный брелок:

«Крещатик, 47»

*****

— Боже! Но этого не может быть.

— Тише, тише… — шикнула Маша. — Я ж тебя предупредила!

Но предупредительность спутницы не могла упредить здоровой реакции на невозможное.

Прибыв на такси, к крещатецкому кинотеатру «Орбита», Маша (разряженная, вопреки лету и летам, в шубку, с маленькой муфтой и круглую шапочку) подошла к относительно новой двери, вставила в нее большой, дряхлый ключ, взглянула на часы, прошептала две фразы:

«Именем Отца моего велю: дай то, что мне должно знать — Анекдот!»

— вошла.

И, последовавший за ней кавалер, очутился в, отделанном красным деревом, сверкающем бронзовыми лампами, вестибюле дореволюционной гостиницы «Grand-Hotel-National».

Машины глаза затанцевали по холлу, и сразу отыскали то (тех), кого ей должно познать. Бонна в темном плаще и непримечательной шляпке, вела к двери двух маленьких девочек.

«Кто из них Анна?..»

Заезжая bonne исчезла за дверью.

Мир стоял столбом и смотрел бараном.

— Идем, идем, надевай скорее пальто… Там зима. Я же тебе говорила, — нетерпеливо пришпорила его Киевица.

— Какое пальто? — Во имя любви, Мир с честью продефилировал по Крещатику ХХ1 века в классическом сюртуке. Но надеть цилиндр конца Х1Х и пальто в начале июля — он отказался наотрез.

— Пальто у тебя в руках!

Мир взглянул на свою руку, с перекинутым через нее пальто. Тряхнул, сложенным в «блин» цилиндром.

— Я думал, — оторопело сказал он, — после того, что со мною случилось, меня уже ничем нельзя удивить.

— После чего? — бурчливо спросила Маша, подталкивая кавалера к двери.

— После того, как я полюбил тебя.

— А-а-а…

Спускаясь по лестнице, со второго — гостиничного этажа, Маша прикрыла веки и старательно прочитала второе заклятье.

Войти в дом, внутри коего, во веки веков, жило его дореволюционное Прошлое, было половиною дела.

Теперь следовало выйти из него в прошлый век.

И, кабы Маша знала о втором заклятии раньше, ее жизнь сложилась бы по-другому.

Но что теперь вспоминать…

— Идем.

Мир взял себя в руки и все же успел открыть дверь перед дамой.

*****

За дверями был Х1Х век!

Зима 1894-го….

…или 1895 года.

Белый-пребелый день.

Пахло Рождеством. Старорежимным, золото-серебряным. Маша сразу учуяла запах. Новый год, слывший до революции праздником детским, не предвосхищавший, а вежливо следовавший за днем рожденья Христа — был где-то рядом, в двух-трех шагах.