Чтение онлайн

Нинка вздернула голову и, принцесса-принцессою, зашагала к перекладине буквы П.

– Блюдо!
– крикнул крутой-молодой и утолил недоумение возникшего метрдотеля: - Блюдо под даму!

Очистили место, появилось большое фарфоровое блюдо, Нинка, подсаженная, взлетела, стала в его центр. Кто-то подскочил, принялся обкладывать обвод зеленью, редиской. Какая откуда, высунулись мордочки любопытных подавальщиц.

– Стартовая цена, - провозгласил аукционер, - три тысячи долларов.

Возникла пауза.

– Раздеть бы, посмотреть товар!
– хихикнув, высказал пожелание толстенький-лысенький.

Господи! Как Нинка была надменна!

Крутой-молодой встал, подошел к толстому-лысому, глянул, словно за грудки взял:

– Обойдемся без хамства.

– Да я чего?
– испугался тот.
– Я так, пошутил.

Инцидент слегка отрезвил компанию, и вот-вот, казалось, сомнительная затея рухнет. В сущности, именно молодой мог ее прекратить, но он спокойно вернулся на место и не менее спокойно произнес:

– Пять!

Снова повисла тишина. Девочки-подавальщицы зашлись в немом восторге, словно смотрели "Рабыню Изауру", даже аукционер не долбил свое: пять раз, пять - два!

Отто холодно, оценивающе глянул на молодого и, подняв два пальца, набил цену:

– Семь!

– Десять, - мгновенно, как в пинг-понге, парировал тот.

– Пятнадцать!
– выкрикнул толстенький-лысенький: идея осмотреть товар, кажется, им овладела.

– Двадцать!
– молодой тем более не сдавался.

– Двадцать - раз, - пришел в себя аукционер.
– Двадцать - два! Двадцать!
– и занес молоток над кастрюлею.

– Тватцать пять, - вступил Отто, еще раз рассчитав, что цену его, пожалуй, платежеспособно перебьют - и точно:

– Тридцать!

Одна из подавальщиц глотнула воздух от изумления. Молоток ударил в кастрюльное дно.

– Продано!

– Теньги!

Крутой-молодой извлек из внутреннего кармана пачку, отсчитал два десятка бумажек, которые спрятал назад, а остальные, подойдя, положил на блюдо к нинкиным ногам: поверх салата, поверх редиски. Вернулся на место.

– Ну-ка живо!
– шуганул метрдотель подавальщиц.
– Чтоб я вас тут!

Нинка скосилась вниз, на зеленоватую пачку, перетянутую аптечной резинкою.

Отто взял нинкину сумочку, оставшуюся на стуле, передал в ее сторону.

– Перите, - сказал и пояснил собравшимся: - Косподин Карпов, - кивок в сторону юбиляра, - шертвует эту сумму на благотворительность. А распоряшаться ею бутет бывшая его люповница.

Полуголый господин Карпов кивнул туповато-грустно: ему вдруг жаль показалось расстаться с такою своей любовницей.

Нинка присела, спрятала деньги в сумочку, спрыгнула, подхваченная мужскими руками, медленным шагом направилась к молодому и неожиданно для всех опустилась пред ним на колени, склонила голову.

Молодой посмотрел на Нинку, посмотрел на собравшихся, явно ожидающих красивого жеста и, кажется, именно поэтому жеста не сделал: не поцеловал даме руку, не предложил подняться или что-нибудь в этом роде.

– Неужто ж я столько стю?
– спросила Нинка.

– Столько стю я!
– отрезал молодой, и светлый, прозрачный глаз его, подобный кусочку горного хрусталя, на мгновенье сверкнул безумием.

– И что вы намерены со мной делать?

– Жить, - ответил тот.

– А если не подойду?

– Перепродам.

– Много потеряете, - бросил реплику адвокат.

– Тогда убью, - и снова - безумный блеск.

Нинка коротко глянула на хозяина, пытаясь понять: про убийство - шутка это или правда?
– и решила, что, пожалуй, скорее правда!

Не слишком ли все это было эффектно? Не чересчур? Передышка во всяком случае необходима:

!птички, поющие на рассвете над кое-где запущенным до неприличия, кое-где - до неприличия же зареставрированным Донским монастырем: именно отсюда, от Отдела Сношений или как он у них там? очень ранним рейсом отбывает в Иерусалим группа паломников; кто уже забрался внутрь, кто топчется пока возле - автобуса; все сонные, зевающие: двое-трое цивильных функционеров старого склада, двое-трое - нового; упругий, энергичный, явно с большим будущим тридцатилетний монах; несколько солидных иерархов; злобная, тощая церковная староста из глубинки; непонятно как оказавшаяся здесь интеллигентного вида пара с очень болезненным ребенком лет тринадцати; вполне понятно как оказавшаяся здесь пара сотрудников службы безопасности, принадлежность к которой невозможно как описать, так и скрыть и, наконец, разумеется, Нинка: снова в черном, как тогда, в лавре, только в другом черном, в изысканном, в дорогом, - крестик лишь дешевенький, алюминиевый, которым играла, тоскуя, читая Евангелие, тогда: в недавнем - незапамятном - прошлом!

– Отец Гавриил, - подавив зевок ладонью, интересуется один иерарх у другого.
– Вы консервов-то захватили?..

!улицы летней утренней Москвы, на скорости и в контражуре кажущиеся не так уж и запущенными, на которые смотрит Нинка прощальным взглядом!

!выход из автобуса у самораздвигающихся прозрачных дверей, за тем одним только нам нужный, чтобы, готовя точку первого периода нинкиного пребывания на российской земле, мелькнула неподалеку ожидающая хозяина знакомая "Волга" 3102 со жлобом-водителем, прикорнувшим, проложив голову трупными руками, на руле!

!превратившееся в форменный Казанский вокзал с его рыгаловками, очередями, толкучкою, узлами, с его сном вповалку на нечистом полу, с его деревенскими старичками и старушками Шереметьево-2!

!прощальный, цепкий, завистливый взгляд юного бурята-пограничника, сверяющий Нинку живую с Нинкою сфотографированной и!

!кайф, торжество, точка: разминаясь с ним на входе-выходе, Нинка высовывает язык и, отбросив дорожную сумку, делает длинный нос возвращающемуся с большим количеством барахла на Родную Землю вельможе, Николаю Арсеньевичу, сережиному отцу.

Самолет взмывает, подчистую растворяется в огромном ослепительном диске полчаса назад вставшего солнца - и вот она, наконец - Святая Земля!

Еще не вся группа миновала паспортный контроль (а Нинка, словно испугавшись вдруг сложности и двусмысленности собственной затеи, которую, занятая исключительно преодолением преград, и обдумать как следует не успела прежде, - оказалась в хвосте), как внутреннее радио, болтавшее время от времени на всяческих языках, перешло на единственный Нинке понятный, сообщив, что паломников из России ожидают у шестого выхода.

Ожидал Сергей.

Нинка, счастливо скрытая от него спинами, имела время унять сердечко и напустить на себя равнодушие; на Сергея же, увидевшего ее в самый момент, когда Нинка, им подсаживаемая, поднималась в автобус, встреча произвела впечатление сильнейшее, которое он даже не попытался скрыть от всевидящих паломничьих глаз.

Нинка кивнула: не то здороваясь, не то благодаря за пустячную стандартную услугу, и, не сергеев вид - никто и не понял бы: шапочно ли знакомы юная паломница и монах или встретились впервые.