Чтение онлайн

– До Санкт-Петербурга есть?
– Нинка стояла в гулком, пустом полунощном кассовом зале Ленинградского вокзала.

– СВ, - ответила кассирша.
– Один, два?
– и принялась набивать на клавиатуре запрос.

– А! сколько?
– робко осведомилась Нинка.

– Сто сорок два, - ответила кассирша.
– И десять - постель.

– Извините, - качнула Нинка головою.
– А чего попроще! не найдется?

Красавец-блондин, перетаптывающийся в недлинном хвосте у соседнего окошечка - сдавать лишний - прислушался, положил на Нинку глаз.

– Попроще нету, - презрительно глянула кассирша.
– Так чт, не берешь?

Нинка снова качнула головою, отошла.

– Я сейчас, - бросил блондин соседу по очереди и подвалил к Нинке. У меня есть попроще: совсем бесплатный. Но вместе.

Нинка посмотрела на блондина: тот был хорош и, кажется, даже киноартист.

– Вместе так вместе!

В синем, почти ультрафиолетовом свете гэдээровского вагонного ночника красавец-блондин стоял на коленях перед диванчиком, где лежала за малым не полностью раздетая, равнодушная Нинка, и ласкал ее, целовал, пытался завести.

– Ну что же это такое?!
– вскочил, отчаявшись, рухнул на свой диванчик.
– Мстишь, что ли? За билет?! Да как ты не понимаешь - одно с другим!

– Все я понимаю, - отозвалась Нинка.
– Все я, Димочка, хороший мой, понимаю. И трахаться люблю побольше твоего. Только кайф исчез куда-то. Ушел. И не мучайся: ты здесь не-при-чем!..

Нинка скучно - давно, видать, - сидела на холодных ступенях парадной.

Загромыхал лифт, остановился. Нинка глянула: нестарая, очень элегантная дама, достав ключи, отпирала ту самую как раз дверь, которая и нужна была Нинке.

– Вы - сережина мама?

Дама медленно оглядела Нинку с головы до ног, что последняя и приняла за ответ положительный.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, - отозвалась дама.
– А вы очень хорошенькая.

– Знаю, - сказала Нинка.

Дама открыла дверь и вошла в прихожую не то что бы приглашая за собою, но, во всяком случае, и не запрещая.

– Вы застали меня случайно. Мы с мужем живем в Комарово, на даче. Мне понадобились кой-какие мелочи, - расхаживала дама по комнатам, собирая в сумку что-то из шкафа, что-то из серванта, что-то из холодильника.

Нинка, едва не рот разинув, осматривала очень ухоженную, очень богатую квартиру, где вся обстановка была или антикварной, или купленною за валюту. Компьютер, ксерокс, факс, радиотелефон! Подошла к большой, карельской березою обрамленной юношеской фотографии Сергея.

– Есть у вас время? Можете поехать с нами. Вернетесь электричкой.

– А Сергей!
– надеясь и опасаясь вместе, спросила, - там?

– Где?
– прервала дама сборы.

– Ну! на даче?

– Сергей, милая моя, в Иерусалиме.

Нинка вздохнула: с облегчением, что жив, не убили что вряд ли доступен сейчас Арифметику и его дружкам, но и огорченно, ибо очень настраивалась увидеть монаха еще сегодня.

– И, судя по всему, пробудет там лет пять-шесть. Или я приняла вас за кого-то другого? Это вы - его скандальная любовь?

– Н-наверное!
– растерялась Нинка, никак не предполагавшая, что уже возведена в ранг скандальной любви.

– Это в от него беременны?

– Я? Беременна? Вроде нет.

– Странно, - сказала дама, продолжая прерванное занятие.
– Вы из Москвы? Ладно, поехали. Там разберемся. Звать вас - как?..

Ехали они в "мерседесе" с желтыми номерами. Вел седой господин в клубном пиджаке.

– Вы у нас что, впервые?
– спросила дама, сама любезность, понаблюдав, с каким детским любопытством, с каким восхищением глядит Нинка за окно.

– Угу, - кивнула она.
– А это чо такое?

– Зимний дворец. Эрмитаж.

– Здрово!

– А вот, смотрите - университет. Тут Сережа учился. Полтора года. На восточном.

Нинка долгим взглядом, пока видно было, проводила приземистое темно-красное здание.

Это была та самая дача, из мансардного окна которой выпрыгнула обнаженная девушка, и, хотя последнее произошло несколько лет назад, дача парадоксальным образом помолодела, приобрела лоск.

Седой водитель "мерседеса" в дальней комнате говорил по-немецки о чем-то уж-жасно деловом с далеким городом Гамбургом, кажется, о поставках крупной партии пива, а Нинка с дамою сидели, обнявшись, на медвежьей шкуре у догорающего камина, словно две давние подружки, зареванные, и причина их несколько неожиданно внезапной близости прочитывалась на подносе возле и на изящном столике за: значительное количество разноцветных крепких напитков, большей частью - иноземного происхождения.

Впрочем, сережину маму развезло очевидно сильнее, чем Нинку.

– Я! понимаешь - я!
– тыкала дама себе в грудь.
– Я во всем виновата. Сереженька был такой хруп-кий! Такой тон-кий!.. Дев-ствен-ник!
– подняла указательный перст и сделала многозначительную паузу.
– Ты знаешь, что такое девственник?

– Не-а, - честно ответила Нинка.

– Ты ведь читала Чехова, Бунина! "Митина любовь"!

– Не читала, - меланхолически возразила Нинка.

– А у меня как раз, понимаешь, убийственный роман. Вон с этим, - пренебрежительно кивнула в сторону немецкой речи.
– Странно, да? Он тебе не понравился!
– погрозила.

– Понравился, понравился, - успокоила Нинка.
– Только Сережа - все равно лучше.

– Сережа лучше, - убежденно согласилась дама.
– Но у меня был роман с Отто. А Сережа вернулся и застал. Представляешь - в самый момент! Да еще и! Ну, как это сказать! Как кобылка.

– Раком, что ли?

– Фу, - сморщилась дама.
– Как кобылка!

– Ладно, - не стала спорить Нинка.
– Пусть будет: как кобылка.

– А я так громко кричала! Я, вообще-то, могла б и не кричать, но я же не знала, что Сережа!

– А я, когда сильно заберет, - я не кричать не могу!

– И все. Он сломался. Понимаешь, да?

– Ушел в монастырь?

– Нет! сломался. Он потом ушел в монастырь. Перед самым судом. Но сломался - тогда. Я, значит, и виновата. Он, когда христианином сделался - он, конечно, меня простил. Но он не простил, неправда! Я знаю - он не простил!

– Перед каким судом?

– Что? А! Приятели вот сюда, - постучала дама в пол сквозь медвежью шкуру, - затащили. Напоили. Мы с его отцом как раз разводились, дачу забросили, его забросили. А он переживал! Хочешь еще?