Чтение онлайн

Критерий непротиворечивости для предпочтений как минимум включает в себя транзитивность: если я предпочитаю скорее а, чем b, и скорее b, чем с, то я должен предпочесть а, нежели с. Более сложный критерий непротиворечивости требуется, когда определяются предпочтения для вариантов с более сложной внутренней структурой. Я буду рассматривать два таких усложнения, связанных с вероятностью и временем.

Предпочтения могут определяться вероятностно, посредством лотерей – сочетаний вариантов, причем некоторые из вариантов сами могут быть лотереями. Это важно с практической точки зрения, а также имеет ключевое значение для построения функции полезности, которая позволяет сравнивать интенсивность предпочтении [9] . Как правило, в рамках подобного подхода принимается принцип доминирования: если некто предпочитает а, нежели b, и при этом p > q, то он должен рационально предпочитать вариант с получением а с вероятностью р и b с вероятностью (1 – p) варианту получения а с вероятностью q и b с вероятностью (1 – q). Кроме того, привлекается принцип редукции: в случае если составная лотерея (та, что содержит в качестве вариантов другие лотереи) редуцируется к простым лотереям очевидным образом, предпочтения должны оставаться теми же самыми. Оба этих допущения оспаривались [10] .

Предпочтения могут также определяться посредством целых последовательностей вариантов, что важным образом подчеркивает фактор времени. В частности, мы можем определить понятие временных предпочтений как выражение относительной важности, которую некто в определенный момент придает различным последующим моментам или периодам времени. Такие предпочтения, как правило, предполагают дисконтирование будущего, то есть придание меньшего веса будущим потреблению или полезности, чем настоящим. Они становятся жертвой двух видов иррациональности, которые мы можем соответственно назвать «невоздержанностью» (или, более нейтрально, «нетерпением») и противоречивостью. Невоздержанность подразумевает такое дисконтирование будущего, которое выходило бы за рамки того, что может быть оправдано статистикой смертности и аналогичными соображениями. Слабая теория рациональности позволяет нам сказать, что невоздержанность иррациональна, только в том случае, если агент в момент совершения невоздержанных действий не считает, что лучше всего было бы подождать, взвесив все за и против. Мы имели бы дело с проявлением слабости воли, упомянутой ранее. С другой стороны, принятие широкой теории рациональности позволило бы нам охарактеризовать невоздержанность как иррациональную даже в отсутствие подобного конфликта [11] . В свою очередь, противоречивые временные предпочтения иррациональны даже согласно слабой теории [12] . Непротиворечивость временных предпочтений определяется требованием о том, чтобы план, построенный в момент h для размещения потребления в промежутке между моментами t2 и t3, оставался в силе, когда наступает момент t2, при условии что не происходило изменений в личности агента или во множестве допустимых решений. Без непротиворечивых временных предпочтений человек никогда не сможет придерживаться прошлых планов. Можно показать, что такие временные предпочтения должны быть экспоненциальными, чтобы будущее дисконтировалось постоянными темпами. Согласно утверждениям Джорджа Эйнсли, неэкспоненциальные предпочтения пронизывают жизнь человека – и агент может стратегическим образом использовать эту особенность для преодоления невоздержанности [13] . Если вкратце, при группировке нескольких будущих выборов увеличится вероятность того, что в каждом случае будет выбираться вариант с позднейшей и более высокой наградой. Однако это решение проблемы импульсивности может оказаться не лучше первоначального затруднения, так как привычка группировать выборы способна привести также к окостенелому и навязчивому поведению. Помимо невоздержанности (incontinence) и временной противоречивости (inconsistency) время также привносит опасность непостоянства (inconstancy) или иррационального изменения предпочтений (включая временные [14] ). Разумеется, отнюдь не все изменения предпочтений иррациональны; временами иррационально не менять свои предпочтения в ходе обучения. Но я отложу обсуждение этого вопроса, поскольку в данном случае мы должны были бы обратиться к более широкому понятию рациональности. В разделе I.4 я приведу пример эндогенного изменения предпочтений, которое может быть сочтено иррациональным по чисто формальным критериям, но в целом нам следовало бы обратиться к существенным соображениям автономии.

Теория рационального выбора часто требует, чтобы предпочтения были полными, а не только непротиворечивыми – для любой пары вариантов агент должен быть способен выразить предпочтение одного из них или, за отсутствием предпочтения, безразличие. С принятой здесь точки зрения, нет сильных доводов в пользу этого условия. По сути дела, можно утверждать, что иррационально слишком полагаться на один вариант, если очень мало известно об обоих. Как минимум было бы иррационально слишком полагаться на такие предпочтения [15] . В контексте построения моделей ясно, что полное упорядочение имеющихся вариантов – куда более мощное понятие, чем их частичное упорядочение. Но если все-таки руководствоваться реальностью, а не удобствами, по-видимому, приходится выбирать между постулированием упорядочения частичных или неполных предпочтений и постулированием полных предпочтений, подверженных эндогенным изменениям по мере того, как агент больше узнает об альтернативах. Постулирование предпочтений одновременно и полных, и устойчивых кажется слишком далеким от реального мира.

Часто допускается, что помимо непротиворечивости и полноты такие предпочтения обладают свойством непрерывности. В самом общем смысле это означает, что если некто предпочитает а, нежели b, и а претерпевает совсем небольшое изменение (сколь угодно малое), предпочтения не должны обращаться [16] . Требование нарушается в случае так называемых неархимедовых предпочтений, одним из важных примеров которых является структура лексикографического предпочтения, включающая в себя иерархию ценностей. Если я умираю от голода и мне предлагается вариант, включающий в себя буханку хлеба и прослушивание записи Баха, и другой вариант, тоже включающий в себя буханку, но с прослушиванием записи Бетховена, тогда любовь к Баху может заставить меня выбрать первый вариант. Однако если в первом варианте не останется ни малейшей крошки хлеба, тогда я переключусь на второй вариант, потому что при голоде калории несопоставимо важнее музыки. В таком изменении предпочтений нет ничего иррационального, и потому непрерывность не может входить в состав рациональности [17] . Но в контексте построения моделей подобное условие очень важно, поскольку транзитивные, полные и непрерывные предпочтения могут быть представлены при помощи функции полезности с реальными величинами.

Здесь возникают два замечания. Во-первых, максимизировать полезность не значит заниматься осуществлением плана, выбором наилучших средств для достижения свободно поставленной цели. В современной теории полезности это, по сути, лишь эвфемизм для предпочтений, и он ничего не говорит о более или менее удовлетворительных ментальных состояниях, которые могли бы рассматриваться в качестве цели поведения. К тому же имеются веские основания полагать, что ординалистская концепция благосостояния заходит слишком далеко. Благодаря интроспекции мы знаем наверняка, что удовольствие, счастье и удовлетворение – важные понятия, однако они нуждаются в концептуальной разработке, осуществить которую не так-то просто. Мой тезис состоит в том, что, даже если кому-то удастся установить кардинальную меру полезности, будет ошибкой считать, будто бы действие всегда можно будет объяснить в категориях максимизации полезности, подобно тому как инвестиции могут объясняться в категориях максимизации прибыли. Последняя операция (в стандартных моделях [18] ) понимается как план, предпринимаемый сознательно и ex ante, тогда как сознательная и намеренная попытка максимизировать полезность часто оказывается саморазрушительной. Это банальность, но очень важная: счастье часто ускользает от тех, кто активно к нему стремится. Дальнейшему анализу этой идеи посвящена большая часть главы II. Пока я лишь подчеркну, что, даже если действия могут иногда объясняться как попытки максимизировать полезность в смысле ex ante, у нас нет оснований полагать, что они всегда будут удаваться; скорее наоборот [19] С другой стороны, как я отмечал ранее, если максимизирующие полезность последствия поведения и могут привлекаться для его объяснения, в таком случае они дают лишь каузальное объяснение предпочтений. Доставляющие удовольствие внутренние состояния играют важную роль в объяснении поведения, но вовсе не в качестве его осознанной цели.

Во-вторых, полезно сравнить рационального человека с экономическим человеком. Первый обладает – в том слабом смысле, который мы сейчас обсуждаем, – только непротиворечивыми предпочтениями и (забегая вперед) непротиворечивыми планами. Второй – уже более совершенное существо: оно имеет предпочтения, которые не только непротиворечивы, но также полны, непрерывны и эгоистичны. Да, экономисты построили множество разнообразных моделей, предполагающих неэгоистические предпочтения [20] , но инстинктивно они всегда пытались вывести любое внешне неэгоистическое поведение из эгоистических предпочтений [21] Вероятно, это хорошая научная стратегия: когда берешься за объяснение поведения, сначала предполагай, что оно эгоистично; в противном случае предполагай, что оно хотя бы рационально; если же и это не удается, то, по крайней мере, предположи, что оно намеренно. Но допущение, что все формы альтруизма, солидарности и самопожертвования на деле являются крайне утонченными формами эгоистического интереса, в конечном счете оказывается обосновано банальной уловкой, согласно которой люди заботятся о других людях, потому что не хотят, чтобы чужие страдания причиняли страдание им самим. И даже на эту уловку, как показал Аллэн Гиббард, можно возразить, что рациональные минимизаторы страданий зачастую могли бы воспользоваться более эффективными средствами, чем помощь другим людям [22] .

Теперь я обращусь к планам и критериям их непротиворечивости. Задаваться вопросом о таких критериях значит допускать, что действие может быть намеренным и тем не менее не быть рациональным. Я и впрямь утверждаю, что такие действия существуют, и большая часть главы II посвящена их важному подклассу. Прежде чем я перейду к обсуждению критериев непротиворечивости для планов, позвольте мне указать на различие между этой претензией и претензией иного рода, согласно которой человек может действовать преднамеренно, будучи в целом иррациональным. Нам вновь придется согласиться с Дэвидсоном в том, что глобальная рациональность – это предварительное условие вменения человеку намерений, пусть даже иррациональных. Мы должны иметь возможность приписывать смысл человеку в целом, чтобы сказать, что некоторые из его планов не имеют смысла.

Рациональный план должен удовлетворять двум критериям. Во-первых, конечное состояние, исходя из которого он определяется, должно быть логически согласованным. Если утверждения Сартра о том, что в основе своей все мы хотим быть одновременно en-soi и pour-soi, покоиться в себе подобно вещи и в то же время находиться на некотором расстоянии от себя, которое позволяло бы нам этим наслаждаться, верны, мы и правда стремимся к логически или концептуально противоречивой цели. Действие в соответствии с этим желанием обречено на провал, как если бы мы пытались быстро обернуться, чтобы поймать собственную тень. Желание одностороннего признания, то есть желание быть признанным другим, которого вы сами не признаете, – это тоже желание вызвать к жизни состояние, которое не может исполниться, потому что признание по определению взаимно [23] . Так, согласно этому первому критерию, условие непротиворечивости плана состоит в том, что должен существовать возможный мир, в котором он осуществляется.

Однако, как и в случае убеждений, нам требуется второй критерий: должен быть возможный мир, в котором план осуществлен обдуманно, то есть в котором можно найти и план, и его выполнение. Возьмем, к примеру, план вести себя спонтанно. Нет ничего противоречивого в конечном состоянии, которое определяет план, поскольку люди часто ведут себя спонтанно. Но попытка быть спонтанным – это саморазрушительный план, поскольку сама попытка мешает осуществлению цели. Есть возможный мир, в котором я веду себя спонтанно, но нет мира, в котором я планирую вести себя спонтанно, и мне это удается. Планы, нарушающие первый критерий, являются логически или концептуально противоречивыми; планы, нарушающие второй, но не первый критерий, прагматически противоречивы. В главе II я занимаюсь почти исключительно последним видом противоречивых планов.

Я хотел бы завершить этот раздел несколькими замечаниями о двусмысленности в понятии рационального поведения, связанной с различением действия как единственного и действия как наилучшего способа осуществить желание. Стало быть, меня интересуют единственность и оптимальность рационального поведения. Я выдвину предположение, что агент хочет максимизировать некоторую цель, то есть осуществить план наилучшим способом, и спрошу, как ему можно помешать в достижении цели. Очень похожие доводы можно построить при помощи предпочтений, а не планов, но это я оставляю читателю.