Чтение онлайн

— А когда он вернется?

— Да кто ж ево знат — неделю проездит, не то и две.

— Кто-нибудь его заменяет в торговле?

— Никто не заменят — то дела евонные. Иди отсель, мил человек, не знам я ничево.

Навестив Чена, Мастер направился к Малому городу. Пройдя Посад, он вышел к открытому месту, где рядами были вкопаны вертикальные столбы — надолбы. За надолбами шел глубокий ров, за которым поднималась высокая крепостная стена. Верхняя часть ее выступала вперед, образуя боевые навесы — «обламы».

Тяжелые серебристо-серые бревна отчетливо рисовались в густом синем небе, дальние башни — квадратные, с четырехскатными тесовыми крышами и малыми островерхими башенками наверху, — виделись уже туманно-голубыми, полурастворенными в теплом воздухе. В центральной Преображенской башне были открыты ворота, сбитые из листвяжных плах в три пальца толщиной, стянутых широкими железными полосами и скобами.

— Куды прешь? — опустив бердыш, поинтересовался воротный.

— Мне к воеводе, по важному делу.

— Сабля али пистоль при себе имется?

— Вот. — Китаец показал широкую китайскую саблю в черных кожаных ножнах с узорными бронзовыми петлями. — Но я не воин и не умею рубиться, как вы, доблестный альт.

Караульный поскреб в затылке.

— Ладно, проходь.

Войдя в ворота, китаец внимательно огляделся, накрепко запоминая увиденное. Рубленые крепостные стены, или «городни», образовывали внутри стены прямоугольные клети, заполненные хозяйственными, складскими, а частью жилыми помещениями крепостного гарнизона. Внутри острога стояло несколько строений: «съезжая изба»— крепостная тюрьма, «приказная изба»— воеводская канцелярия, «государевы анбары»— склады собранной пушной дани, где она хранилась перед отправкой в Москву. Еще в остроге имелась рубленая церковь и «жилая изба», в которой жили «аманаты»— заложники туземных данников. Во всем чувствовались сила и порядок крепости, готовой в любой момент сесть в осаду. Немного постояв, господин Ли Ван Вэй решительно направился к приказной избе.

После ухода Мастера, еще немного соснув в балаганчике, Чен ополоснул лицо в потеплевшей енисейской воде, подошел к уже знакомому пристанскому сторожу, дал тому копейку и поручил поглядывать за лодкой. Сам же направился в город. По описанию господина Ли Ван Вэя найдя вчерашний кабак, Чен вошел внутрь и взял чекушку у целовальника, предложив и тому выпить.

— Не пью я до обедни. Жена узнат, враз во власы вцепится — аспид, не баба!

— Сочувствую. Ну, тогда твое здоровье!

— Буди и ты здрав, коль человек хороший.

— А если плохой?

— А плохой дак подохни, я жалеть не буду.

— Понял. А вот вчера у вас в чуланчике был один плохой, Гришкой звали. Он как, жив еще?

— Да што ж ему, варнаку, зделатца? Чен набулькал еще стаканчик.

— Хотелось бы с ним потолковать.

— Толкуй, мне што?

Он открыл дверь чуланчика:

— Гришка, подыми харю-то! Дело до тебя есть.

Спящий мордой вниз Жиган поднял кудлатую голову, небрежно перемотанную какой-то тряпкой:

— Вина дай, — прохрипел он спросонья.

— Пожалуйста. — Чен с улыбкой поднес налитый стаканчик.

Тот опрокинул, дернув выступающим кадыком:

— Ишшо!

— Вот. — Чен снова поднес ему, теперь только треть стакана. — Остальное после нашего разговора.

— Чево надоть?

— Судя по вашему виду, вы деловой человек.

— Ча-а-во? — непонимающе протянул Жиган.

— Выропаева знаешь? — совсем другим тоном, коротко и жестко спросил Чен.

— Кто ж Мишку не знат. Шшипнуть ево, што ль?

— Бабу свою щипай. Знаешь, чем торгует Выропаев?

— Дак много чем…

— А мне много не надо. Ты что, еще не понял?

— Бона што… — догадавшись, протянул чернявый, — хошь «слово и дело государево»? На остроге прознают, враз на дыбу подвесят!

— Не узнают. А мы не поскупимся. Давай еще, — плеснул он в стакан, — и я с тобой.

— Припасу у меня нету…

— А сами пищали? — Чен сел на солому рядом с Жиганом.

— Рушницы-то? Поишшем. Казакам на острог невдаве новые прислали — «кремневки». Хороши, собаки! Дак они стары-то пишшали, «фитильные», по указу и поломали.

— Все поломали?

— По росписи все. — Жиган помотал головой, что-то соображая. — Значится, двадцать «фитильных», по два рубли за штуку. Годится?

— Пойдет. — Чен поднялся.

— Погодь! Окромя денег, ты мне добро зделашь.

— Что за добро?

— Вишь, как меня, — показал он на замотанную голову, — моим же бутылом приложили. Курвенок один. Дак ты тово курвенка мне подвесть должен, я ему из спины ремни резать буду. А иначе те рушниц не видать, а видать «слово и дело». Понял?

— Откуда ты знаешь, что я с ним знаком?

— Толкуй! Дак ты понял?

Чен погладил широкий выбритый лоб.

— Договорились. Как ты дашь знать, что товар готов?

— Уж дам, не беспокойсь!

Оставив Гришке бутылку, Чен в раздумье вышел на улицу. Сдать Андрея? Плохо. Очень плохо. А если по-другому не получится? Так или иначе, надо было говорить с Мастером.

Пройдя одежный ряд, Андрей почувствовал запах пота, услышал негромкое ржанье конского ряда. В ряду стояли разные кони: коренастые злые киргизы из хоорайских степей, северорусские Пегашки и Карьки, приведенные в далекую Сибирь из Холмогорья, дорогие аргамаки, пригнанные из Средней Азии. Засмотревшись на лошадей, Андрей лишь в последний момент почувствовал бросок чьей-то тени ему под ноги. Не раздумывая, он ушел кувырком. Больная левая рука несколько задержалась с подкатом, и запястье, защищенное кольчужным браслетом, попало под удар ножа. Острый конец оцарапал руку, но не более того. Вскочив, Андрей увидел одного из вчерашних Гришкиных дружков, готового снова броситься с ножом.

Вопрос первый: один ли он здесь? Это вряд ли. Топором в спину, колом по загривку — запросто. Андрей крутнул головой, осматриваясь, и вдруг узкая черная петля змеей захлестнула Тришкиного дружка. Тот выронил нож, грохнулся, и его тут же поволокло по грязи. Андрей поднял глаза — и увидел сухощавого азиата в простом темном халате и матерчатой кыргызской шляпе с загнутыми ушами.

— Кистим!! Вот те на! Ты как здесь? — не скрывая удивления, воскликнул Шинкарев.

— Ярмарка, — пожав плечами, спокойно ответил тот, — коней продаем.

Брезгливо сдернув аркан, он медленно сматывал его, пока нападавший уползал куда-то, пробираясь меж конскими ногами, весь перепачканный пылью и навозом.

— Пойдем, айрану выпьем. Поговорить надо, — предложил Кистим.

— Пойдем.

Кистим спешился, и они с Андреем отошли к юрте, поставленной недалеко от конского ряда. Внутри, за войлочной полостью гомон ярмарки мгновенно отступил куда-то. Тут было чисто, сумрачно, приятно пахло овечьей шерстью. Кистим достал кожаный мех с айраном и пригласил Андрея присесть на кошму.