Чтение онлайн

Если у меня снова воспалятся сухожилия рук от работы на печатной машинке и я вынужден буду носить гипсовую повязку, ее страстная заботливость смогла бы превратить меня в беспомощное дитя. Естественно, Леонтина Фэншоу надевала бы мне слюнявчик с Микки Маусом, завязывая тесемки на шее. Мультяшные мыши, полуголые, в одних трусах с американским флагом, строем идут в мой кабинет, подходят ко мне, становятся на цыпочки и тянут ко мне, в испуге выглядывающему из-за пишущей машинки, свои молитвенно сложенные мультяшные ручки с зажатыми в них острыми как бритва топорами. Не запереться ли мне в моем кабинете, не перестать ли принимать пищу, пока не стану худой, как скелет, и римские могильщики не вынесут меня из ее американской квартиры. Леонтина Фэншоу сможет набросить на мой гроб американский флаг, положить личинку Микки Мауса и, как вдова, первой идти за гробом под черной вуалью. Стоя на кухне перед большим старым холодильником, я иногда думаю, как, не вынимая ничего из холодильника, залезть туда и замерзнуть заживо, потому что он открывается только снаружи. Вечером, придя с работы, Леонтина Фэншоу откроет холодильник, и я упаду, замерзший с сосульками на зубах, прямо ей на руки.

«Могу ли я взять твою ручку? Как, ты одолжишь кому-то свою ручку, свою святыню?… Я живу, будто каждый мой день последний. Когда Бонн отзовет меня с моей дипломатической службы в Риме и опять вернет в Вену, я вскрою себе вены… Итальянцы бросают своих женщин как бумажные носовые платки… Мне стыдно тебе признаться, сегодня я сама себя удовлетворила… Я же тебе уже говорила, чтобы ты не ставил грязные стаканы в раковину. С тех пор как однажды в Америке я сильно порезалась стоящим в Раковине стаканом, я больше не ставлю стаканы в раковину. Меня также задело то, что в тот вечер, когда я вернулась с лечения в Искии, тебя не было дома. Я вынуждена была одна тащить мои чемоданы в квартиру. Крышка солонки была не закрыта. Ты также выпил мой американский вишневый сок, который я собиралась взять с собой в Вену. Иди в супермаркет и купи мне точно такой же. Я же тебе говорила, чтобы ты не водил в мое отсутствие домой посторонних».

Выйдя из кинотеатра на виа дель Корсо, я счастливо улыбался, радуясь убийствам женщин, виденным на экране, и лишь некоторое время спустя мне стало стыдно, и я попытался избавиться от образа этого психопата, как его называли жертвы. Мне было стыдно, что я, словно школьник, смотрел «Трупы устилают его путь»,а после этого, как Клаус Кински [15] или Жан Луи Трентиньян, [16] с одним пистолетом в левой, а с другим в правой руке, вышел из кинотеатра на виа дель Корсо и, ничего не видя перед собой, подходил к обнаженным женским манекенам, спотыкаясь о заснеженные гробы, – падаю и стреляю себе в живот. Amarcord! Детьми мы в сентябре, на ежегодный престольный праздник из соломенного револьвера или водяного пистолета на нашем дворе расстреливали людей, пистолет мы наполняли водой в деревенском ручье, из которого утром и вечером пили коровы, быки, телята и лошади. Конечно, во дворе мы истребляли друг друга и пролили столько крови, сколько не может быть в человеческом теле. Наверняка «Психоз»настолько испугал тебя, сказала мне Леонтина Фэншоу, что ты не решился сесть в автобус, а пошел домой пешком, чтобы развеяться. «Антони Перкинс [17] в фильме тоже не садился в автобус», – ответил я.

Когда я утром стоял, держа в руках два еще теплых яйца, которые только что вытащил из холодной воды, на виа Сан-Валентино залаяла собака. Я сразу же подумал о том, что следовало бы записать, что, когда залаяла собака, я благоразумно держал два теплых яйца в левой руке, а не в обеих руках, будто тот факт, что я, пока лаяла собака, держал два теплых яйца, – сенсация, потому что представьте себе, я держал два теплых яйца в руке, когда на улице Сан-Валентино залаяла собака. Она прекратила лаять только тогда, когда моя рука дрогнула, и белок сваренного всмятку яйца, с верхушки которого уже была снята скорлупа, повис на ее коричневом краю, и, наконец, тяжелая капля желтка, оставляя желтый след, проплыла перед глазами. Глядя на нее, я увидел, что арабские рабочие специальной машиной наносили желтую полосу посередине асфальтированной дороги. Слушая арабскую музыку, я выкинул яичную скорлупу, поставил на буфет инжировое варенье, выбросил в ведро шуршащую кальку, в которую была завернута марципановая пьета, сунул грязные кофейные чашки в посудомоечную машину, чтобы миссис Фэншоу, придя домой, увидела, что все в порядке, так как на днях она сказала, что вскоре собирается покрасить стены в моем кабинете и спальне. «Означает ли это, что я вскоре должен съехать с ее квартиры в Риме?» Сейчас у меня нет желания возвращаться в камерингский ад, в темницу, к скотине, к отцу-крестьянину, паршивому волку, рядящемуся в овечью шкуру, что нынче пожирает самого себя. Я не хотел возвращаться к камерингскому Иисусу с терновым венцом на голове, на котором висят детские языки. Несколько ночей после этого разговора мне снилось, как Якоба несут на кладбище в стеклянном гробу. Кроме меня, лишь у немногих пришедших на похороны были стеклянные кресты, фаршированные человеческим мясом. Когда стеклянный гроб Якоба упал в могильную яму и разбился, я посмотрел на родительский дом Якоба и увидел, как его отец испачканными в навозе вилами тыкал в глаза лежащим повсюду отрубленным куриным головам. В страхе я проснулся, и мне захотелось стряхнуть с постели осколки стеклянного гроба. Лишь несколько секунд спустя я понял, что это был сон, и, ничего не понимая, уставился в темноту. В следующем сне я темной ночью шел с гипсом на могилу Якоба, чтобы снять слепок с его надгробного камня. Когда проплыл этотобраз, сестра Якоба склонилась над открытым гробом брата. Я подошел и так отчетливо увидел его лицо, как до этого мне ни разу не приходилось видеть во сне. Я проснулся и взглянул на часы, как я обычно делаю, прежде чем снова заснуть. Я вспомнил, как сестра Якоба, когда я однажды пришел на его свежую могилу, плача подошла ко мне и сказала: «Что он с нами сделал?» «Роберт затащил за собой в могилу Якоба, – сказал мне отец Якоба, когда мы стояли над свежей, еще обложенной венками и траурными букетами могилой Якоба, – но я не упрекаю мертвого Роберта, я его не обвиняю». Прежде чем заснуть, я часто представлял себе, что больше не проснусь. Когда же я просыпаюсь, я радуюсь, что проснулся и жив и начинаю новый день, воспринимая его как подарок.

Первое, что фиксирует камера и с чего мог бы начаться фильм, это испуганный взгляд священника, который оглядывает украшенный цветами алтарь в поисках исчезнувшей дароносицы. Вторым образом мне виделся мальчик, прохладным ранним утром подошедший к открытому, но зарешеченному окну сумасшедшего дома. Некоторое время он стоит, прислонившись к стене, слушает храп спящих сумасшедших и пытается попасть в ритм дыхания одного из сумасшедших. Третьей картиной фильма я представляю себе бюро «Organizzazione transport! funebri»,в котором трое мужчин спорят о цене детского гроба на деревянных колесах. Когда карнавальное шествие встретилось на заснеженной полевой дороге с похоронной процессией, идущей за гробом ребенка, и уступило ей дорогу, пара детей в карнавальных масках и вприпрыжку припустили за гробом и проводили белый детский гроб до кладбища.

На Корсо Триесте человек перекрестился, прежде чем снять телефонную трубку.

Я уже видел нищего с содранной кожей, в позе эмбриона с судорожно поджатыми пальцами рук и ног лежащего в витрине супермаркета, завернутого в прозрачный целлофан, когда подошел к нищему, лежащему на зеленой садовой скамейке и накрывшему свою лысину прозрачным целлофаном. Coraggio! Mille Lire! Forza! Meta prezzo! Когда я прошел дальше, он, лежа на скамейке, повернул голову в сторону и плюнул на землю.

Я утонул, и они втащили мое мертвое тело в рыбацкую лодку, сняли с меня одежду, натянули мои влажные, измазанные глиной штаны, мое нижнее белье и мою рубашку на пластиковую в человеческий рост куклу, держащую под мышкой мою посмертную маску и громко кричавшую: «Поторапливайся! Поторапливайся!» Ее слова доносились не из ее пластикового рта, а из раны на груди, раны, ставшей похожей на рану Христа, после того как я, взяв копье, вонзил его меж ребер пластиковой куклы, пока не пошла кровь и не полилась на мою измазанную глиной голову.

Я шел по виа Аяччо и увидел на бетонном цоколе забора изготовившуюся к прыжку серую кошку, у которой из брюха висели внутренности. Увидев меня, она испугалась, сменила свою готовую к прыжку позу, села и стыдливо, будто хотела прикрыть свою рану, положила хвост на торчащие внутренности. Едва пройдя еще пару метров, я наткнулся на стоящего у ворот дома негра, который держал в руках раздавленного машиной голубя со сломанным крылом. Недалеко от виа Аяччо, на пьяцца Истрия, я увидел, что двое парней, услышав визг тормозов мотоцикла и звук столкновения, побежали на другую сторону улицы. Через пару минут один из юношей вернулся, потирая свой половой член, и рассказал о дорожном происшествии.

Брюхо змеи, проглотившей маленькие фигурки скорбящей Девы Марии, в прозрачных пластиковых пакетиках, раздулось и лопнуло. Иисус из Назарета, вытянув руки и ноги, вознесся из змеиного брюха на небеса. Когда он пролетал над моей головой, на его голых, пробитых гвоздями ногах болтались змеиные внутренности. В другом моем сне кто-то передал мне маленький белый конверт, в котором, свернувшись, лежал двухметровый уж. Я пощупал мягкий пухлый конверт с маркой Ватикана, почувствовал высунутый влажный раздвоенный змеиный язык и сунул конверт в дарохранительницу камерингской деревенской церкви, в кучу облаток. Перед тем как я снова заснул, мне подумалось, как большой уж смог заползти и поместиться в маленьком белом конверте. На следующую ночь мне снилось множество похожих на девичьи косы змей с обагренными кровью терновыми венцами на головах. Четыре отрубленные, но извивающиеся змеиные головы без терновых венцов лежали на земле. «Для чего ты живешь?» – спросил я у одной из отрубленных голов. «Чтобы жрать!» – ответила она. Едва я заснул, чтобы увидеть десять змей, вылезающих друг из друга, словно матрешки, мне пришло в голову, что однажды я из болезненного влечения и страха перед моими вечно повторяющимися змеиными снами ночью просматривал зоологическую энциклопедию, рассматривая кобр, очковых змей, и читая про их размножение. В ту же ночь я во сне гладил по голове змею, пока с нее не сползла кожа и не обнажились зубы ее верхней челюсти.

В церкви монахиня использовала большую облатку, которую священник во время претворения хлеба в Тело Христово показывал верующим, как веер, и все время шептала: «Santa Maria, Madre di Dio!» Церковная прислужница, подышав на золотую тарелку, на которую священник положит следующие святые дары, и протерев ее своим носовым платком, перевернула ее и посмотрела в ее зеркальную поверхность на свои тонкие, сухие, но вызолоченные губы. Карабинер, стоя под статуей святого, держал в руке электрошокер, другой ощупывал свое оружие. Стоя перед боковым алтарем, я с любопытством уставился на карабинера, думая при этом, что карабинерам следует хоть раз надеть черные покрывала монахинь, а монахиням – фуражки карабинеров. В этот момент карабинер повернул голову и внимательно посмотрел мне в лицо. Женщина сначала встала на колени и склонилась перед убранным цветами и шелковыми, словно невеста, алтарем и лишь затем, когда уже давно был слышен хруст банкноты в ее руке, бросила лиры в лубяную корзину, в которой с остатками облаток в пастях лежали две кобры. Как подолгу я рассматривал в зоопарке уголки рта змей! Иисус со вскрытой грудью и пронзенным копьем сердцем смотрел не только на закладку, но и на язык читающего монаха, непрестанно крутя на языке острый терновый венец, раздирая им плоть языка. Кровь капала из уголков его рта, и пот выступал на висках, тек по щекам и бороде. Перед распятием стояла беременная женщина и бросала завернутые в детскую кожу монеты в постоянно кровоточащую рану на груди Иисуса и разговаривала на неаполитанском диалекте с эмбрионом в своем чреве. Так как во время причастия все монахини опустились на колени, а я остался сидеть на скамье, то коленопреклоненная монахиня все время прижимала костяшки своих сложенных в молитве ладоней к моей спине. Когда же мне во время причастия захотелось подойти к боковому алтарю и рассмотреть стоящий на нем детский гробик, она встала, подошла ко мне, взяла за рукав и резко склонила свою голову. Но прежде чем я покинул своды San Cuore di Ges^u,я увидел, как священник во время претворения хлеба в плоть взял лежащие на блюде гостии, преломленные, словно кости, кости распятого Господа из Назарета, и высыпал их в золотую чашу. Я случайно споткнулся на ступеньке бокового алтаря, и нищенка злорадно и кровожадно посмотрела на мои ноги.

Во сне я взял из консервной банки ломтик ананаса и положил кому-то на голову, сказав: «Ты, увенчанный шипами!»

Почти каждый вечер или каждую ночь я шел на площадь Фирдоуси к уличным мальчишкам, которые, скрестив руки или с сигаретой в зубах, садились на желудеобразные каменные тумбы и спрашивали у прохожих время или стреляли сигареты. Машины постоянно кружат возле них и время от времени останавливаются. Их дверцы открываются, приглашая мальчишек сесть внутрь, после того как они договорились с водителем о цене. Если я сказал бы ребятам, что у меня нет сигарет, они посмотрели бы на меня с недоверием, решив, что я вру или не хочу иметь с ними дела и оказался здесь, у каменных тумб рядом с лестницей площади Фирдоуси, случайно, подобно множеству других туристов идя к Национальной Галерее. Но так как римские уличные мальчишки, арабы, марокканцы и тунисцы – мои единственные друзья в Риме, то я, несмотря на то что не курю, всегда ношу с собой пачку итальянских сигарет и спички. Когда я даю кому-нибудь сигарету, мы по меньшей мере обмениваемся парой слов, которые, когда я иду дальше, подчас и несколько часов спустя все еще вертятся у меня в голове. Кроме того, и меня это радует, ночью я могу, давая уличному мальчишке сигарету, поднести зажженную спичку к его лицу и увидеть его ярко освещенным. Редко в ком на киноэкране я находил так много своего, как в уличном мальчишке из бюнюэлевского [18] «Los Olvidados»,который днем слонялся по деревне, а приходя вечером домой, не получал от матери ни хлеба, ни мяса, так как мать говорила, что он впустую провел день и не заработал даже себе на еду. Когда его впоследствии убил другой уличный мальчишка, я пришел в такую ярость, что, кажется, залез бы на экран прямо в кадр и прикончил его убийцу. Обменявшись незадолго до полуночи парой слов или хотя бы взглядов с уличным мальчишкой, я умиротворенно иду домой. «Tedesco?!» – закричал один прислонившийся к каменной тумбе римский уличный мальчишка другому. Я повернул голову и кивнул. Чем бы я мог кивнуть, как не своей головой. За полчаса до этого я видел сцену казни в фильме Анджея Вайды «Дантон», и она все не шла у меня из головы. Нож гильотины не падал, как в старые времена сверху вниз, а шел, словно приводимый в движение электромотором, снизу вверх по шее Дантона. Не было видно падающей в корзину головы, нет, был виден только медленно поднимающийся, становящийся кровавым нож. Палач схватил за волосы отрубленную голову Дантона и показал ее онемевшему народу.