Чтение онлайн

Мужчина спускался по испанской лестнице, на подкладке его куртки-анорака была напечатана карта мира. Когда ему становилось холодно, он застегивал молнию и кутался в теплую карту мира. Там, где были Северный или Южный полюса, или, возможно, как раз там, где война, бьется его сердце, и дышат легкие. Мне захотелось вырвать гитару из рук гитариста на площади Испании и разбить ее о каменные ступени, когда он запел о том, что все мы дети, если осенью, после уроков должны были пасти корову на мокром туманном лугу, если мы распевали песни, сидя на корточках у костерка, а ты кидал в него картошку, у которой лопалась кожура. Марина! Марина! Марина! Ты – лучшая в мире, поверь!..

Он вымыл маленький пластиковый аквариум, в котором плавали две декоративные рыбки, средством для мытья посуды, наполнил его свежей водой и снова пустил туда рыбок. Полчаса спустя, отравившись средством для мытья посуды, дохлые рыбки плавали на поверхности воды, а еще через полчаса он выбросил мертвых рыбок в унитаз. Прошло много дней, прежде чем рыбок вместе с человеческими фекалиями вынесло из унитаза.

Хотя я презираю нашего деревенского священника, я попросил его, чтобы он во время своей следующей проповеди прочел отрывок из пьесы Вольфганга Борхерта «Тогда станется только одно».Он не ответил мне, а протянул стакан свежевыжатого апельсинового сока, который я забыл. выпить вчера в Риме. В следующем сне дети вприпрыжку бежали по парку, пиная ногами кучи листьев каштана, и пели: «Помогите! Отец убивает мать! Помогите! Отец убивает мать!»

Моя мать, а она тогда была еще совсем молода, валетом легла рядом с мертвым телом моей бабушки, ее голова упиралась в ноги покойной, а ступни касались головы бабушки. «Слезь со смертного ложа!» – сказал я матери, а она ответила: «Так будет лучше!» Когда она взяла руку покойной и одновременно захотела схватить мою, я закричал: «Я не хочу становиться в хоровод мертвецов!» и на пару шагов отошел от смертного одра, почему-то у меня не заколотилось сердце и у меня не было страха смерти, как в других снах. Посмотрев в одном из римских кинотеатров фильм «Сюрю»режиссера Гюнейа, я увидел в нем мертвую молодую женщину в белом платке на голове и сразу же подумал о своей матери, которая всю свою жизнь ходит в белых платках, завязанных под подбородком, чтобы, весь век промолчав, так не раскрыть рта и после смерти.

Художник Георг Рудеш рассказал мне о самоубийстве фабриканта в Ясенице, прыгнувшего в химический раствор, после чего от него не осталось и лоскутка кожи. Из пиетета, как выразился художник, раствор больше не использовали, а выпили. Начав рассказывать о молодом художнике, покончившем с собой, он взглянул на меня и сказал: «Твой предтеча!..» Отец этого молодого человека, покончившего самоубийством, был польским военнопленным, мать – девушка из Каринтии. Так как любовные связи между местными жителями и военнопленными строго воспрещались, поляка и девушку после рождения их сына Адольфа забрали в концлагерь. Их сын рос у сестры девушки в Радентайне в шалаше, смытом разливом протекавшего рядом с домом ручья. Наводнение унесло также большинство картин молодого художника. По словам художника, еще ребенком, учеником восьмилетки, люди вытащили его из петли. В Вене, где он учился в художественной академии, он в двадцать два года разбился насмерть, спрыгнув с седьмого этажа. Недавно художник похоронил свою девяностолетнюю тетю, которую он, по его словам, любил больше всех на свете, и я спросил его, о чем он думал, когда мы вместе с его коллегами шли за ее гробом на кладбище. «Я думал, – сказал он, – только о том, что когда ее везли к яме, и ее голова моталась из стороны в сторону, что сегодня это происходит в последний раз, и больше ни о чем другом!» За полгода до ее смерти мне снилось, что я должен был у какой-то казармы купить ей, беспрестанно ворочавшейся на смертном одре, змею. «Подойдите к караульной будке, – сказала она, – попросите скидку и купите мне змею, я хотела бы перед смертью кусок пирога со змеиными яйцами!» Когда я однажды рассказал художнику о моих переживаниях и унижениях, которые испытал еще в семнадцать лет, он сказал: «Вы должны переменить пол!» «Ни за что, хоть убейте!» – ответил я. «Однажды, – сказал художник, – встав с постели и подойдя к пишущей машинке, чтобы напечатать предложение, мое лицо стало лицом убийцы». «Во время или после убийства?» – спросил я. В полном соответствии с клише, я продолжал верить, что лица мясников похожи на лица убийц. «Но как, – спрашиваю я себя, – не посмотрев предварительно в зеркало, можно узнать, как выглядят лица убийц?»

Меня всегда пугало, когда кто-то, куря, выдыхал сигаретный дым не сразу, но постепенно, во время разговора, пропуская его между зубами, а иногда, остановившись на мгновение, движениями губ выпускал его изо рта, как сейчас это делает эта женщина с лягушачьими глазами. Сделав руками резкое движение, подняв к потолку свои глаза навыкате и открыв рот так, что я увидел, что у нее пожелтевший зубной протез, я тут же захлопнул свою записную книжку с изображениями высохших обряженных мертвых тел епископов и кардиналов из Коридора Священников катакомб капуцинов в Палермо и вышел из кафе «Греко» испугавшись, что вот-вот вскочу и огрею ее по черепу своей записной книжкой, так что скелеты епископов и кардиналов вылетят из-под обложки книжки и посыплются ей на плечи и на колени.

Крестьянин дал на завтрак батраку свежей колбасы, в фарш которой был добавлен стриженый ноготь. Он хотел, чтобы батрак задохнулся или истек кровью. Стояла зима, и у них больше не было работы, батрак стал лишним ртом. Они хотели избавиться от него как можно скорее, но новый закон предписывал хозяевам держать батраков и батрачек на дворе более длительный срок. Сплевывая кровь, батрак ковылял по заснеженному кладбищу между могильными крестами.

Маленькая девочка, засунув куклу в карман жакета, сидела перед костром и грела руки. Рыжие искусственные волосы куклы были так близко к языкам пламени, что в любой момент могли загореться. Демонстранты бросали в костер огарки факелов из бечевок, пропитанных и склеенных похожей на воск массой. Огарки факелов обугливаются, но плотно скрученные между собой бечевки, даже превратившись в пепел, сохраняют форму. Однако едва я коснулся их своей перьевой ручкой, как они рассыпались. Я отхожу от костра, у которого все еще греет руки маленькая девочка с куклой, и иду к играющему на гармони цыганскому мальчику, который одновременно тоже греет руки у костра. Следя за языками пламени и летящими искрами, совсем близко от костра сидит серо-белая кошка. Цыганский мальчишка поручает мне собрать огарки факелов на площади Навона и подбросить в его угасающий костер. Когда я с целой кучей свечных огарков, взятых мной из рук демонстрантов или собранных на площади, вернулся к огню, на трибуне вывесили экран. Цыганский парень время от времени просматривал прокручиваемые на экране кадры войны, еще раз пересчитал свои деньги, извлек пару звуков из своей небольшой гармони. Потирая руки и дуя на пальцы, он смотрел на экран, где падали стены домов и лежали люди и животные со вспоротыми животами.

Всякий раз, когда я перед отходом ко сну поем мяса, мне снятся сны о смерти, и я вижу себя в виде лишенного плоти скелета в гробу, стоящем в часовне или лежащем в переулке. Если же мне перестают сниться сны о смерти, то незадолго до сна я ем телятину или говядину, потому что, если мне долго не снятся сны о смерти, я начинаю тосковать по кошмарам. Весь в поту я просыпаюсь, смотрю в темноту моей комнаты, ощупываю себя, радуясь, что живой, а не лежу в гробу в ризнице под раскачивающимися веревками колоколов. Однажды после обеда я, свернувшись калачиком, лежал на берегу моря и, закрыв глаза, искал образы и слова, и вновь увидел себя стоящим в файстритцком морге, перед еще лишенным украшений катафалком, на котором установлен гроб с телом моего дяди. Одновременно машина рубила головы молящимся. Головы подлетали к гробу, образовывали распятие и медленно опускались на его крышку. Кровь из десяти или одиннадцати голов, продолжающих шептать молитвы, лилась на пол морга, смешивалась и образовывала пятно в форме распятия. «Ребенком тебе делали операцию на сердце, – нашептывал мне голос в ночи. – Одетые в черное хирурги пересадили тебе пряничное сердце с марципанами. С момента операции, – лошади с траурными лентами побежали по похожим на пуповину бороздам, – и тебе осталось жить десять – двадцать лет, и сейчас ты почти покойник!» Пока я смертельно больной лежал в постели, кто-то возник передо мной, схватил за плечо и спросил, может ли он взять с собой мои кости. Почувствовав, что кости предплечья отделяются от моего тела, я закричал и прогнал незнакомца. В другом сне я стоял перед женщиной, указательным пальцем показывавшей на лес и говорившей: «Ты никогда в жизни не увидишь больше этого леса!» Преследуемый карабинерами, я бежал по виа Спиранцелла с голубой смертной рубахой, украденной в «Organizzazione fun`ebre» в Неаполе. Перед логовом я остановился, предупреждая карабинеров, которые меня преследовали. Со смертной рубахой в руках я проскользнул в логово, где вместе с тремя карабинерами был разорван двумя черными пантерами. Когда я в страхе проснулся, то обнаружил, что впервые за многие годы постель влажная. Большое, величиной с дверь, зеркало парило над похоронной процессией, провожающей в последний путь ребенка, но вместо белого детского гробика я вижу в зеркале, окруженном почтенно ступающими траурными гостями, разверстую могильную яму. Дядя Вилли восстал из мертвых и ходил взад-вперед по файстритцкому моргу перед своим гробом, стоявшим на обтянутом черным катафалке. Я подошел к нему и сказал: «Привет, дядя, я всегда надеялся, что однажды ты восстанешь из мертвых!» Услышав эти слова, он издал страшный крик и свалился замертво. Часто я ложусь спать и засыпаю, пока не проснусь от первого за ночь кошмара про мертвецов, завязав глаза черной повязкой наподобие той, что надевают приговоренным к смерти перед казнью. Не кто иной, как пестрый дятел, сидел на моей груди и долбил своим клювом мое живое сердце. Глядя на свою грудь, я с любопытством следил за кровавой баней, устроенной птицей, которая время от времени взмахивала крыльями, роняя перо, медленно опускавшееся, а затем прилипавшее к моему окровавленному половому члену. Узнаю ли я свой обугленный на моем костре скелет, если встану перед теплым пеплом, некогда бывшим моей плотью? Ты должен привязать к моим ногтям десять золотых перьев от ручки и сложить мои руки, воткни в мою полую грудь букет фиалок из Ларго Бельградо, потому что кладбищенские воры хотят вырезать мое сердце, легкие и почки и положить их в стеклянную банку, чтобы использовать в медицинских целях, не зная, что моя душа только тогда сможет попасть в заветный ад, если мое тело будет истлевать в земле вместе с моими внутренностями. Я закрыл глаза и улыбнулся, лежа на свежем, пахнущем магнолией постельном белье, потому что мне представились языки пламени, подбирающиеся к моему обнаженному телу, и это наполнило меня чувством счастья. Утром я сотру опахалом прах с моего скелета, да, это будет мне полезно. В молитвеннике «Жизнь и страдания Христа»,который постоянно перечитывала моя бабушка, на странице 951, где напечатана молитва «Мужайся, о душа!»,многие десятилетия лежит раздавленная высохшая муха. Я закрыл книгу в надежде, что эта муха будет покоиться на том же самом месте еще десяток лет.

Одетая в черное женщина, у которой на лбу выступили капельки пота, склонилась над свежей могилой и читала надписи на траурных лентах, на венках. Когда я проходил мимо и она заметила, что я ее разглядываю, она зло посмотрела на меня. Повсюду на могилах стояли каменные статуи Иисуса с пасхальной хоругвью. Раны на его руках и ногах были недавно покрашены. На деревянной табличке убранной и разукрашенной, как торт ко Дню матери, могилы цветными пластиковыми цветами и бумажными гирляндами было выведено «Наша любимая мамочка». «Маленький ребенок с улыбкой на лице: «Сегодня я могу не ходить в школу (хлопает в ладоши), потому что сегодня будут хоронить мою мать…»Блуждая среди могил, я сказал себе, что смогу потратить на поиски могилы Фридриха Геббеля еще два, в крайнем случае три дня. Если сегодня я не найду ее, завтра я поеду на матцлайнсдорфское кладбище и буду искать дальше. Я не буду обращаться к кладбищенскому начальству, чтобы узнать, где должна находиться его могила. Если мужчина или старуха, которые, как и я, одной ногой стоят в могиле, спросят меня, ищу ли я какую-то определенную могилу, я, конечно же, скажу: «Да», но я хочу найти эту могилу сам, вы понимаете, и для этого я прочитаю надписи на тысячах могил. Проискав могилу Фридриха Геббеля более часа и не найдя ее, я вышел с кладбища и пошел в гостиницу, чтобы выпить минеральной воды, а затем в мясную лавку. По дороге на кладбище я чуть не подавился двумя булочками с колбасой, а от мысли есть мясо на кладбище меня затошнило. «Впервые услышав о вскрытии тела (маленького мальчика Клауса Генриха Плоога), я после этого больше не мог есть сало». Прежде чем снова пойти к могилам, чтобы продолжать поиски, я спросил у юноши, стоявшего у ворот кладбища, где здесь находится туалет. «Пройдите туда!» – сказал он и показал направление указательным пальцем правой руки. Он был сыном смотрительницы кладбища. Ребенок, растущий на кладбище! В кладбищенской церкви девушки и юноши принимали первое причастие. Черноволосый парень заметил, что я пристально смотрел на него. Он испытующе поглядел на меня, а я смущенно отвел взгляд в сторону, вышел из церкви к могилам «Человек должен умереть, поэтому его можно убивать».Перед каждой свежей ямой я застывал в испуге и замешательстве. Более двух часов блуждал я меж могилами матцлайнсдорфского кладбища в Вене, прежде чем обнаружил на окруженном деревьями участке старые могилы. Вскоре я увидел обвитый плющом надгробный памятник, составленный из небольших скромных камней. На памятнике была установлена каменная книга. На ее левой странице было написано: «Фридрих Геббель», на правой: «Кристине Геббель». От усталости, а также из желания побыть поближе к его смертным останкам я присел перед могильной плитой, снабженной закрепленными по углам металлическими водостоками. Как часто в дни отчаяния я взывал к Фридриху Геббелю, а не к Богу. «Придумать пушку достаточно большую, чтобы зарядить в нее Землю и выстрелить ею Богу в лицо».

В деревне еще не кричал ни один павлин, ни один петух. Станки еще не включили, фабрики не открыли, автобусы, доставляющие рабочих в их пропахшие смазкой и ржавчиной норы, еще не покатили по асфальту. О солнце в это время еще не было и речи. Утро едва забрезжило, когда негритянский парень лег на меня, прижал свои темные чресла к моим и излился мне в рот. Я крепко держал его черные ягодицы, чтобы он, пока я освобождал бесчисленных белых голубей из его чресл, не бросился бежать в предрассветную мглу, в которой не кричал еще ни один павлин, ни один петух, ни один рабочий еще не протянул руку, чтобы включить станок.

Копна его угольно-черных волос нагрелась на солнце, когда мы меж овечьими отарами шли по маковым полям. Почему, в самом деле, могилы не делают в форме гробов, спрашивал я себя, когда мы стояли в высоком, по колено, клевере, перед растущими в форме гроба желтыми цветами, и кончиком языка я касался его влажных, пульсирующих висков. Всякий желающий мне счастья пусть сам сдохнет от счастья! Поедая свежие зеленые фиги и слушая крики попугаев, которые долгие годы живут на свободе в саду, сидя на одной и той же ветке, я думал о моем восьмидесятилетнем отце, который, вероятно, в этот момент, когда мы едим липкие зеленые фиги из лубяной корзины, своей фамильной ложкой отправляет в рот суп с лапшой. Он унаследовал ложку от отца, но никто из его сыновей не захотел принять передающуюся тремя поколениями семьи ложку из его рук. Пока черноволосый мальчишка на красном клеверном поле прижимал свой член к моему животу, до тех пор, пока его семя не потекло по моей груди, я губами касался крылышек мертвой бабочки.

Не потому ли я надеюсь, что мальчишки спустят штаны и встанут передо мной на колени на листву парка, что моя мать часто кричала мне, когда я был ребенком: «Спускай штаны!» и била меня лещиной по голым ягодицам и половым органам? Запах мальчишеских чресл и запах чернил, когда сую голову в бочку с чернилами, а затем поднимаю ее, и окрашенные в синий цвет капли спермы ставшего безразличным мальчишки падают на мою слегка выпяченную и скривившуюся от отчаяния вниз и вправо нижнюю губу! Мне захотелось дать пощечину официанту, который влажной тряпкой стер следы от пальцев, оставленные негритянским мальчиком на стекле кнопок электронного игрового автомата. Во время инициации мальчика сажают на плечи мужчины, чтобы, когда ему выбьют зуб, кровь потекла по груди мужчины. Инки в Перу бережно хранили пуповину которую давали пососать ребенку, если он заболевал. В некоторых районах Вити Леву, крупнейшего острова архипелага Фиджи, подростка подводят к огороженному участку, где на земле лежали притворившиеся мертвыми мужчины, чьи животы, будто вспоротые, были покрыты потрохами. По крику жреца мужчины вскакивали, бежали к реке, чтобы смыть с себя свиные кишки. Затем, освежившись и украсив себя гирляндами, они бежали обратно в огороженный участок и начинали там танцевать перед прошедшим инициацию.