Чтение онлайн

В вечер Дня поминовения усопших старуха вошла в комнату, зажгла две свечи по обе стороны от миски с водой, просунула шею между двух зубьев вил и уставилась на воду, пока не увидела на дне миски своих убитых мафией детей. Всех этих твоих любимых деток вверяю я тебе, а особенно меня, твою недостойнейшую дочь, чтобы по твоему святому примеру умерли для мира, побороли наши дурные наклонности и сохранили незапятнанным наше чистейшее целомудрие и, наконец, вознеслись вслед за твоей святой душой на небо.Перекрестившись во рту языком, она горящей поминальной свечой вправила своему ребенку прямую кишку. Затем из собачьей лопатки вырезала два кусочка кости величиной с ноготь большого пальца, сделала в них две дырки стальным гвоздем и использовала их как пуговицы для своей мертвой девочки. Водой, которой обмывали мертвого священника, сосуд с которой больше года хранился в прохладной кладбищенской земле, она вымыла лоб своего мертвого ребенка. В свое время священник помазал его при крещении мирром: «Крещу тебя во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь».

На Страстной неделе, когда распятия в церквях закрыты черной тканью, а статуи Девы Марии в черных траурных лентах, в Риме ни один еврей не имел права выглянуть из гетто, и в определенный день на площадь выводили старую еврейку и живьем распиливали пополам. Так как евреи ежегодно давали папе большую сумму денег, от этого обычая отказались, а вместо этого стали распиливать деревянную куклу в человеческий рост, наполненную сухими фруктами. Выпавшие наружу фрукты раздавались народу. Ты умираешь не на постели, не дома, а на жестком деревянном кресте под открытым небом. Подушка твоя – терновый венец с острыми шипами, постель твоя – крест, питье твое – желчь и уксус, последнее утешение твое – насмешки евреев. Лежишь ты не в мягком покое, а висишь растянутый на четырех гвоздях и не можешь повернуться.Люди прямо на улице друг за другом становились на колени, когда папа высовывал из кареты свои золоченые сапоги, и целовали их.

В поезде, который вез меня в Палермо, я спросил ребенка, правда ли, что за вход в катакомбы капуцинов в Палермо нужно платить. Я думаю, что нет, ответил двенадцатилетний мальчик: «Ведь в катакомбах только мертвые и ни одного живого. Другое дело кино, там смотрят на живых, поэтому нужно платить за вход!» В Grande Sepoltura del Cappuccini,как называются катакомбы капуцинов по-итальянски, есть коридоры священников, женщин учителей, а также отделы детей и девственниц. Обнаженные мертвые тела сначала восемь месяцев высушивали в склепах с полами из туфа, так называемых colatoi. Затем высохшие тела мыли уксусом и на несколько дней выносили на свежий воздух. Их снова одевали, укладывали в гробы или при помощи крюков и проволоки стоймя укрепляли в нишах до тех пор, пока родственники приносили деньги в день смерти покойника и заказывали мессу. Когда родные переставали заботиться о своих мертвецах, их выносили из катакомб и хоронили где-нибудь в другом месте. Во время эпидемии мертвых помещали в ванны с солями мышьяка или известковым молоком. Женский коридор до самой Второй мировой войны запирался на две решетки, а ниши в стенах, где находились покойницы, были закрыты стеклом, чтобы посетители-мужчины не надругались над трупами женщин. Полоски жести вокруг голов некоторых мертвых свидетельствовали о том, что покойницы были не замужем. Большинство захоронений женского коридора, также как и его майоликовый пол, были уничтожены сначала в 1943 году во время бомбардировки, а затем в 1966 году во время пожара. Среди знаменитостей, как в рекламном проекте, говорят, были еще тела художника Веласкеса и сына короля Туниса, который принял католицизм и взял себе имя Филиппа Австрийского. Монах, который двадцать лет ухаживал за висящим в катакомбах на гвозде телом своего брата, мыл его. Рядом с высохшим, висящим на гвозде, вбитом в стену катакомб мертвым телом своего брата, за которым он более двадцати лет ухаживал, мыл лицо, стриг, чистил одежду, монах уже вбил гвоздь и для себя. Волосы покойного, при стрижке оставшиеся в гребне, он использовал как закладки для своих молитвенников. Он гладил руки своего покойного брата, щипал его за правую щеку и вытаскивал наружу язык, чтобы показать, что он все еще пластичен. Сильный сквозняк в катакомбах раскачивал из стороны в сторону множество висящих на гвоздях мертвых тел, колыхая их одеяния. Когда мои дрожащие руки не смогут больше удержать крест, а невольно упадут, выпустив мою причиняющую боль ношу, тогда, о милосердный Иисус, помилуй меня! Когда ближние исполнятся болью и страхом при виде моих бледных, измученных ланит и когда влажные от холодного смертного пота волосы встанут у меня на голове, возвещая приближение моей смерти, тогда, о милосердный Иисус, помилуй меня!

Четырнадцатилетний мальчик, а также умерший взрослый на пару дней до погребения были стоя подвешены на крюк в нише церковной стены. У их ног стояли открытые гробы, усыпанные увядшими лепестками цветов. Рядом с непосредственно раскачивающимися прямо над церковным полом ногами покойников стояли две свечи, которые приносили те, кто подходил к телам, чтобы преклонить колени и помолиться. Люди их зажигали, а затем гасили. Старуха, больше получаса простоявшая на коленях перед своим мертвым внуком, должно быть, забыла погасить свечу. Высокие языки пламени сначала охватили ступни обоих мертвецов, затем их тела, и они вспыхнули. Когда двум служкам удалось святой водой погасить горящие трупы на церковном полу, в куче пепла остались лежать лишь два полузакопченных теплых черепа и кости скелета. С горящими факелами иди навстречу Жениху Небесному, с живой верой, радостной надеждой и пламенной любовью! Скоро Иисус сойдет к тебе, твой возлюбленный, твой желанный, твоя надежда, твоя радость и твоя вечная любовь.

На одной из площадей Неаполя на столе лежал череп, по обе стороны от которого стояли два стакана с водой. «Пейте святую воду!» – кричал стоявший перед столом мужчина, потом произносил «Отче наш» и в благодарность совал в рот мертвой голове несколько лир: «Пей за твое здоровье, пей святую воду!» У маленького мальчика, хотевшего купить кусок мяса и сунувшего его в рот, прежде чем сторговаться о цене, которую он в конце концов не смог заплатить, мясник вырвал изо рта кусок мяса и положил его к другим, теплым парным кускам. С горящими факелами рыбаки в темноте ночи пересекали Неаполитанский залив, выливая на воду масло, чтобы ее успокоить и сделать прозрачной. Сверкание огня влекло рыбу, и рыбаки то и дело бросали гарпуны в веретенообразную, сверкавшую вороненой сталью, с блестящим серебряным брюхом рыбу. Глухонемой черноволосый юноша сидел на носу лодки и смотрел на косяки рыб в воде. На желтых парусах шести лодок черными нитями вышиты огромные буквы «I. H. S.». Обнаженные десяти – пятнадцатилетние мальчишки один за другим кувыркались на неаполитанском пляже между только что починенными рыбацкими сетями, подбегали к туристам, чтобы те наградили их за акробатические достижения, или продавали морских коньков в банках, морских звезд, цветные раковины, бедную, грызшую облатки забальзамированную церковную мышь, чьи внутренности волочились по кладбищенской земле. Туристы бросали в море монеты, и загорелые неаполитанские мальчишки выныривали на поверхность с монетами во рту, складывая их в джутовый мешочек, который сторожил их товарищ. Другие из любопытства обложили скорпиона горящими головнями. После его самоубийства мальчики крестились, целовали кончики пальцев, которыми клали три креста: на лоб, рот и сердце. Как диковинка среди рыбацких сетей и играющих детей лежали скелеты акулы и рыбы-меч, которая проткнула акулу своим мечом и не смогла вытащить его из истекающей кровью акулы и погибла вместе с ней. На ребре акульего скелета древесным углем было написано: «Ti amo Gabriella».Ниже были нарисованы три креста. Высоко подняв руку с облаткой, по темным переулкам Неаполя в сопровождении служек с факелами к умирающему шел священник. Когда он проходил, люди в некоторых домах откладывали инструменты и, сложив руки, вставали на колени, люди выходили из домов с цветами и распятиями, из окон верхних этажей на привязанных за шею веревках спускали статуи Мадонны, целовали ее руки, которыми она касалась ран распятого, и ставили на балконах и порогах горящие свечи. Во время своего последнего, на смертном одре, святого причастия моли Господа омыть тебя кровью Иисуса Христа и полностью очистить от всех грехов и недостатков и прими причастие из рук священника, будто от самого Христа.Англичанина, который не поклонился проезжавшему в карете неаполитанскому королю, один из сопровождавших карету Его Величества всадников до крови перетянул плеткой. Слуги, ночью провожавшие господ в их покои, совали горящие факелы в испачканные смолой широко раскрытые пасти стоящих на лестнице дворца каменных голов, чтобы немедленно их погасить. Дождь хлестал по окровавленным скелетам двух лошадей, что неприкрытыми лежали на краю дороги и были почти полностью обгрызены крутящимися возле них собаками. Собака вырывала кровоточащий кусок мяса из ноги лошади. Пока двадцать буйволов, стоя по уши в воде, беспокойно переступали с ноги на ногу, вокруг их тел и ног обвивались вьющиеся растения. Мальчишки выгоняли их из канала, освобождали от тины и вьюнков. И затем быки снова загонялись в воду для очистки канала. Во время мессы, которую служил епископ, между ног священника и служек пробежали церковные кошки с голубыми ленточками вокруг шеи, на которых висели медали с изображением святых, и, усевшись на ступени алтаря, уставились на горящие восковые свечи. Шестнадцатилетний мальчик обнаженным вошел в выпотрошенное брюхо быка, встал на колени в кровавой луже и обмыл верхнюю часть своего тела и свои половые органы кровью и экскрементами животного, забитого специально дляцерковного праздника и мясо которого в этот день ели все жители деревни, как бедные, так и богатые. Ночью мыши и крысы шныряли рядом с сидящими до раннего утра повсюду над костями собаками, которые иногда начинали бегать вокруг костей, глядя на стаю пищащих, суетящихся крыс.

Шестнадцать плотников с учениками и помощниками воздвигали на площади огромный помост, перед которым должны сжигать еретиков. Работая на страшной жаре, плотники, по спинам которых бежал пот, все время окликали друг друга: «Да здравствует христианская вера! Если выйдут все доски, мы разберем свои дома!» Король с огромной свитой, под охраной солдат разместился на помосте над костром. За заключенными, держа в руках горящие восковые свечи, к костру шли восемьсот зевак. Перед ними – в сопровождении двенадцати одетых певчими священников – несли покрытый черной вуалью крест. Одежда ста двадцати приговоренных к сожжению, каждого из которых сопровождали на костер по два монаха, а их руки были связаны за спиной, и в рот был вставлен кляп, была разрисована языками пламени и чертями.

Наступило счастливейшее мгновение, когда священник в святом причастии соединяется с Господом. О великая любовь, мой Иисус! Могу ли я вместе со священником принять тебя и всецело с тобой соединиться! О могу ли я духовно слиться с тобой и пребывать в тебе!Когда, священник, претворяя хлеб в Тело Христово, обеими руками поднял вверх облатку, ему на спину с алтаря прыгнула собака и обнюхала святая святых. Священник, испугавшись, решил сначала, что лукавый, приняв обличье собаки, кинулся на него, чтобы унести в ад Тело Христово и распять там, на горящем кресте. Упав на пол алтаря, он стал кататься по нему, громко читая молитву и прижимая к груди облатку, чтобы собака, которая всего лишь хотела поиграть с ней и со священником, не дотронулась до нее своими лапами. Испуганные прихожане тут же обступили священника, раскрошенное Тело Христово и собаку, пока та не выбежала, визжа и скуля, с кровоточащей раной на голове на площадь и перед фонтаном принялась слизывать кровь со своей морды.

В Абруцци в деревне Кочулло, чтобы защитить окрестности от ядовитых змей, статую святого обвешивали неядовитыми змеями и носили по деревне. Перед статуей шел четырнадцатилетний мальчишка в одном переднике из еще окровавленных шкур только что убитых змей и нес дароносицу, на которой вместо облатки с водяным знаком в виде змеи, лижущей райское яблоко, были прикреплены два окропленных водой, окуренных ладаном зуба гадюки. В Риме на улице Аяччо, пока я спускался на первый этаж, чтобы взять из ящика почту, десяток кошек с грохотом уцепились за стальной трос лифта и поднялись на верхний этаж. Незадолго до того, как я окончательно решил съехать с этой квартиры, в квартиру на первом этаже принесли траурные венки. Проходя мимо, я через полуоткрытую дверь квартиры увидел множество людей, которые, стоя на пороге комнаты, вытирали глаза платками и смотрели в одну точку, а именно на голову покойного, до приезда служителей морга лежащего на диване. Встреченный мной при выходе привратник, который всегда здоровался со мной хмуро и не охотно, на сей раз тихо и приветливо сказал мне: «Ciao!».

Прежде чем положить справа на грудь своего мертвого ребенка крестильную сорочку, она обрезала ее подол, чтобы, по ее словам, он не споткнулся, поднимаясь по небесной лестнице. С другой стороны она положила в гроб освященный хлеб, чтобы он мог кинуть его трем евреям, которые будут гнаться за ним по дороге на небо. Так как я прекрасно знаю, что из-за грехов своих я не достоин и этой святейшей жертвы, потому что, напоминаю тебе, Отец предвечный, что первая бесценная кровь сына твоего возлюбленного и моего спасителя была пролита еще в детстве, при обрезании.После того как еврей высек облатку бичами, увенчал терновым венцом и распял на кресте, сделанном из двух скелетов гадюк, он воскликнул: «Если ты – Господь Христос, докажи мне это во имя тысячи чертей!» Затем Тело Христово было обмыто уксусом, а бок его был проткнут ножом и со словами: «Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят», пытаемая мучная облатка разлетелась на три кровоточащие части. Тридцать восемь евреев были сожжены за это дело на костре, а двоих, отрекшихся от иудаизма, помиловали отсечением головы. Так как безбожные евреи вскрывали твое сердце, и кровь, и вода полились наружу. Это был последний позор, что наш возлюбленный Спаситель претерпел в своей жизни, ныне я жертвую тебе эти последние пролитые капли крови и влаги и чту это пробитое сердце Иисуса и заключаю себя в нем. О Иисус ты – мой, а я – твой.

Невинен, по-моему, не тот, кому недостает сил для греха, а тот, кто способен грешить без угрызения совести.Художник, прочтя в газете о названном там убийстве на сексуальной почве семнадцатилетним домашним воспитанником девятилетнего мальчика, которого мертвым извлекли из лодки, и чье лицо уже было изуродовано пиявками, сказал: «Наконец пиявки снова попали в газету!» Так как семнадцатилетний парень после преступления прикасался к половым органам мертвого мальчика, восемь присяжных единогласно признали его виновным по всем четырем пунктам обвинения: попытка развратных действий в отношении малолетнего, совершение попытки принуждения к развратным действиям, убийство и сокрытие трупа. Он был приговорен к двенадцати годам лишения свободы и возмещению судебных издержек. Журналист газеты «Корона» написал: «Убийца девятилетнего Акселя: бледное лицо. Психиатр говорит: «Миттерленер умственно отсталый, почти слабоумный и выглядит соответствующе, не так, как сегодняшние семнадцатилетние, Его звали «Фредди», а не Альфред, и это имя ему подходит. Фредди Миттерленер, парень с лицом четырнадцатилетнего, еще без растительности на лице, спокоен и замкнут. Не сознавал жестокости своего поступка, не понимал, как ужасны были последние три минуты жизни Акселя Фишера, – Аксель Фишер сказал бы, точнее, попытался бы сказать: «Убийцы выглядят по-другому». Но когда-то, еще в раннем детстве, что-то сдвинулось в мозгах этого Фредди Миттерленера, у него развились отклонения с гомосексуальными тенденциями. Наконец, 22 октября 1987 года произошел слом этой нарушенной личности, и как раз в этот момент на его пути встретился светловолосый Аксель Фишер…»Вместо журналиста в больницу для умалишенных преступников был направлен Фредди Миттерленер.

В одном австрийском кинотеатре, называемым «Инвалидный кинотеатр»,за экраном повесился девятнадцатилетний каринтиец. Лишь много дней спустя, когда стал явственно ощутим трупный запах, самоубийца был обнаружен. «Смерть в синематографе!» – написала одна из каринтийских газет.

В Каринтии сорокалетний каменщик при помощи аппарата для забоя скота убил свою жену и своих троих детей, опасаясь, что в результате депрессии угодит в психиатрическую клинику. За неделю до этого он сказал жене: «Раз я все равно закончу жизнь в сумасшедшем доме, то умрем мы все». 3 сентября 1989 года, в четыре часа утра он многочисленными выстрелами в голову убил свою жену, а затем своих двоих детей Петера и Харальда. Чтобы убедиться, что мальчики действительно мертвы, он ножом вскрыл им вены, на руках вынес окровавленные трупы из детской комнаты и положил их на кровать рядом с мертвой женой. До самого утра он просидел на стуле рядом с мертвыми, держа на коленях аппарат для забоя скота. В девять утра мать убийцы вошла в дверь дома, приведя его слабоумную дочь от первого брака, которая ночевала у бабушки. После того как старуха ушла, он привел девочку к мертвым в спальню и застрелил. После этого он лег поверх своей убитой семьи и покончил с собой.