Кладезь бездны
Шрифт:
Аль-Мамун лишь досадливо отмахнулся - да и глупо жалеть о прошлом, начертал калам как судил Всевышний.
– Как так вышло, что они погибли?
– мрачно спросил он.
Тарик, против ожидания, вдруг сник:
– Сказать по правде, Абдаллах, за жизнь Ибрахима я бы не дал и медной монетки. На твоем месте я бы не стал щадить жизнь человека, предавшего тебя дважды.
– Это не твое дело.
– А вот Абу-аль-Хайджу я убивать не хотел. Он был благородный и порядочный человек, мне жаль, что так вышло...
– Мне тоже, - пробормотал аль-Мамун.
– Да будет доволен им Всевышний. Нужно будет назначить его семье выплаты...
В голове мелькнуло: а ведь Нум во время похода прислуживал мальчишка, о котором, вроде как, поговаривали, что это младший сын ибн Хамдана... Надо бы расспросить жену, при ней ли он еще...
– Впрочем, - встрепенулся халиф, выныривая из размышлений, - меня больше беспокоит другое. История аш-Шарийя ходит кругами: пора благоденствия, мятеж неблагодарных, кровь на улицах... Хотел бы я разорвать эту цепь событий, она представляется мне порочной. Все уляжется, и я пойду в хадж.
В тишине слышалось, как падают в пруд капли из фонтана - плюх, плюх...
– Абдаллах...
– вдруг начал говорить Тарик.
Халиф предупреждающе поднял руку:
– Оставим это. Я все понял, и ни в чем тебя не виню. Жди меня в столице. Я торжественно вступлю в Мадинат-аль-Заура. По улицам провезут пленных карматских вождей - пусть все жители видят, что секта еретиков истреблена. Ты встретишь меня у ворот дворца халифов во главе военачальников. На большом приеме я хочу наградить тебя у всех на глазах. Чтобы ни один грязный рот не смог сказать, что ты в опале, Тарик.
Нерегиль молча склонился в благодарном поклоне.
Аль-Мамун кивнул сам себе и продолжил:
– Джунайд, от моего имени напишешь вазиру барида: "Спросили одного мудреца: "Кто из людей в наихудшем положении?". И он отвечал: "Тот, в ком страсть одолела мужество и чьи помыслы удалились в высоты, так что его знания расширились, а оправдания уменьшились". Тахиру отправишь записку с бейтом великого Имруулькайса: "И меньше других людей мне нужен назойливый, Что мнит всех заблудшими, не зная и сам пути".
– Да, мой господин, - улыбнулся суфий.
Тарик настороженно пошевелил ушами:
– Опыт говорит мне, что в переводе с вежливого ашшари это означает "заткнись, или следующую записку я засуну тебе в жопу?", да, Абдаллах?
– Примерно, - усмехнулся халиф.
– Что, понравился тебе последний фирман?
– Ты бы мог и мне написать что-нибудь изысканно стихотворное, - процедил нерегиль.
В ответ аль-Мамун лишь фыркнул, встал и с наслаждением потянулся.
– Жди меня в столице, Тарик.
Что-то он забыл сказать или сделать. Что-то забыл.
Ну да ладно, подумал Абдаллах. Еще успеется. Все еще впереди. Вот, к примеру, ночь с этой девочкой, Шаадийей...
Счастливые вопли джинна неслись над Длинным прудом. Имруулькайс, конечно, пел, но выходило не очень мелодично. Развалясь на спине и размахивая передней лапой, пьяный кот орал во всю глотку:
– И сно-оооова до-оооождь! Опя-аааать, стекая с кры-ыыыш, ты моното-ооонно каплями стучи-иииишь!..
Сидевший над поющим котом Тарег не выдержал и накрыл того корзиной. Разъяренный Имруулькайс выскочил из-под нее с выпущенными когтями и оскаленной пастью:
– Ты что?!
Отвалившаяся плетенка сбила с террасы в сад чашку с вином. Кот чихнул и принялся как ни в чем не бывало вылизывать винный след на мраморе. Тарег протянул руку к кустами петуний, сорвал пурпурный, с синими прожилками цветок и принялся высасывать сладкий сок из острого кончика.
– Нет, в самом деле, что за кислая рожа, а, Полдореа?
Нерегиль не ответил и потянулся за другим цветком.
– Нет, а правда, что халиф процитировал мои стихи?
– радостно уселся на задницу джинн.
– Вот что значит - отменный вкус! И образованность! Ее сразу видно в приличном человеке! Знаешь, какие строки там идут далее? Вот, я тебе прочитаю:
– А? Красота!
Раздувшись от гордости, кот опрокинулся набок и забил длинным хвостом. Не дождавшись от Тарега восторгов, Имруулькайс обиженно зашипел:
– Вот так с тобой всегда, Полдореа. Тебе просто завидно. Признайся в этом. А ты - ты вообще не поэт! Разве поэт может написать такие предсмертные стихи? Это не стихи! Это говно! Подумать только, в ночь перед штурмом аль-Хаджара ты собирался покинуть сей мир, оставив на память потомкам такие строки:
Города в моем чахлом, несуществующем будущем засыхают безвременно срезанными цветами и кивают, шурша стеклянно из вазы: "Ты не с нами", глядя на шахматы предсказуемым подлежащим и надлежащим сказуемым. И пока засыпает ашшаритское древнее пекло, точно последний шаир, морщу горячий лоб, точно дух странствий, не понимающий - чей это гроб у моего изголовья. Время оглохло, ослепло, и прет напролом, по костям и пеплу, а после него хоть хамсин, хоть потоп.– Полдореа, ты хоть знаешь значение слова "шаир"? Ты, небось, думаешь, что это то же самое, что поэт?
– Это значит "болтун", - равнодушно откликнулся Тарег и прикусил еще одну петунью.
– А что значит, во имя священного огня, "время оглохло"?!
– не сдавался кот.
– Что это за выражение, о Хварна? Да еще и - "ослепло"?! А дальше? Ты только послушай себя дальше!
Джинн вскинул хвост и мявкнул:
– Кто это "она"? Возлюбленная? Тогда почему она возникает непонятно откуда в стихах ни о чем?!
Тарег вздохнул и молча налил вина в новую чашку.
Джинн все не унимался:
– Нет, а финал? Разве это финал?!
Загомонили: "И как вас только выносит земля!" "Вам просто нравится убивать, вас не проймешь! Да-с! Посеешь ветер - бурю пожнёшь!" "...да-да... что посмеешь - то и пожмешь...– стареющий ангел с тиразом охранного патруля - что вы ноете, недотыкомки... сеяно... веяно..." И другой, сквозь дремоту, на нас высокомерно плюя: "Занимайтесь любовью, а не войной. Проверено".