Кладезь бездны
Шрифт:
– Где Тахир ибн аль-Хусайн! Где ваш командир?!
– коротко рявкнул нерегиль.
– Благородный Тахир отдал приказ отступать! Перед карматами невозможно устоять! Эмир верующих должен спасать свою жизнь!
Аль-Мамун снова привстал в стременах - парсы говорили правду. Не насчет цепей. Насчет того, что невозможно устоять. Центр его войска отступал - и, похоже, те, кто должен был сражаться в первых рядах, уже обратились в паническое бегство.
Бегущие, а не идущие фигурки сбивались в пуганые стаи и метались в темных клубах пыли.
– Убирайтесь, - отсутствующим голосом приказал халиф горе-воинам.
И нетерпеливо, зло махнул рукой:
– Убирайтесь!
Опустив головы в помятых пыльных шлемах, те потрусили прочь.
К стремени подошел начальник телохранителей. Черное лицо Зирара, как ни странно, не выражало грусти. А что, почему бы ему и не радоваться предстоящей смерти за веру? Сколько можно гнить в грязи, холоде и сырости, в самом-то деле. А в раю - зеленая трава, белый виноград...
Зухайр тоже подобрался и оглянулся, с трудом поворачивая в седле мула грузное тело. Евнух улыбался:
– Видно, сегодня Всевышнему угодно сделать меня шахидом...
Пепельные от холода толстые губы растягивались в грустноватой, но не сожалеющей усмешке.
– Воистину, человек несомненно бессилен, - тихо повторил аль-Мамун слова древней поговорки и провел ладонями по лицу.
К нему подходили, кивая и улыбаясь.
– Пусть тот, кто хочет, бежит!
– крикнул халиф.
– Храбрецы пойдут за мной в рай!
Гвардейцы-фитьян согласно кивали и молча поднимали вверх ладони: Всевышний велик! Рай ждет сраженных в войне за веру!
Глядя, как обнимаются и обмениваются приветствиями мученика его люди, аль-Мамун поднял ладонь, готовясь отдать последний приказ:
– О верующие! Настал наш черед...
– Стой!
Халиф застыл с поднятой рукой - запястье крепко перехватил Тарик.
По толпе готовящихся принять мученичество людей прошел мрачный ропот.
Аль-Мамун скрипнул зубами и обернулся, чтобы посмотреть туда же, куда и все - на наглое существо, вцепившееся своими неверными пальцами в руку эмира верующих.
– Не надо, - неожиданно просительно сказал Тарик, не давая ему раскрыть рта.
– Что?!
– прошипел Абдаллах.
И опустил наконец руку - а то они походили на ушрусанских девушек в танце.
– Ты хочешь приказать нам пойти и умереть в бою?
– прижав уши, поинтересовался нерегиль.
– А что я должен, по-твоему, приказать людям?!
– взорвался халиф.
– Если ты прикажешь мне пойти и умереть - я пойду и умру, - тихо и раздельно пояснил Тарик.
Словно они тут были вдвоем.
– Ну и?..
– аль-Мамун терял терпение.
– Не надо отдавать мне такой приказ, - все так же тихо сказал нерегиль.
Вдох-выдох, надо успокоиться. Ну не орать же на него, неверного, в такие мгновения...
– Какой же приказ мне тебе отдать, о Тарик?
Нерегиль окинул взгядом поле боя, на котором погибало войско верующих. Теперь карматские ряды можно было увидеть - они действительно шли неправдоподобно слитными, щит к щиту, рядами. Как широченный таран, сгребающий мечущийся перед ними человеческий мусор к огням ада... Аль-Мамуну показалось, что в широко раскрытых глазах Тарика тоже пляшет красный огонь джаханнама - и вздрогнул, пытаясь стряхнуть наваждение.
Холодные, во всю ширину раскрытые глазищи ввинтились в него неподвижным взглядом. Черные точки зрачков затягивали на смутное дно, где не было места желаниям или памяти. Лишь льющийся мрак и спокойная ночь.
В ночной тишине, глаза в глаза.
Тарик улыбнулся, без всякой радости:
– Прикажи мне победить.
В ночной темноте лицом к лицу знобило, как на ветру, губы не слушались:
– Ч-что?..
Та же морозная улыбка:
– Прикажи мне победить.
– Мы не можем победить, это невозможно, это...
Мрак плеснул пламенем, аль-Мамун почувствовал нетерпеливую ярость:
– Прикажи мне защитить тебя.
– Но...
Горячее злобное нетерпение возросло:
– Прикажи - мне - защитить тебя. Тебя и твоих людей, о халиф.
"Он сошел с ума", с опозданием догадался аль-Мамун. "Он сошел с ума - из-за того, что потерпел поражение". И с облегчением, отстраняясь, как от буйного, тихо пробормотал:
– Хорошо, Тарик, хорошо. Я выполню твою просьбу.
И, уже выныривая из сумеречного мира, в котором властвовало безумие нерегиля, почти ласково сказал:
– Защити меня, о Тарик. Я приказываю тебе победить.
Видимо, следом аль-Мамун сморгнул.
Открыв через мгновение глаза, он испуганно заорал.
Тарика больше не было.
Ночи, сумерек, утра не было тоже.
Среди заполошных человеческих криков разливался высокий жгучий огонь. В огне, раскинув крылья, разевала клюв хищная птица. Птица тоже кричала человеческим голосом - от боли. Она вся состояла из жгутов света и бьющих молний.
С шелестом втянув в себя свет, птица исчезла внутри высокой фигуры нерегиля. Тарик стоял - окоченевший труп сиглави лежал на боку, хорошо видный сквозь прозрачную кисею энергий, колыхавшихся вокруг сумеречника, - и странно, горько смотрел на аль-Мамуна.
Тот попытался выдавить из себя какое-то хриплое слово.
Тарик криво улыбнулся, вскинул руки - и со свистом мгновенно отросших перьев поднялся в воздух. А потом, встав на крыло, тяжело полетел в гущу боя.
Когда громадный, с размахом крыльев в десяток локтей, ястреб закрыл небо и солнце, Хунайн ибн Валид решил, что сошел с ума. Потом куфанец решил, что сошел с ума еще больше - ибо до того ни разу не видел, как кинжальные когти вонзаются в вопящих людей, а птица, подхватив их, словно пучок травы, гулко взмахивает крыльями и с трудом уходит все выше. А потом разжимает когтистые лапы...
– Ястреб! Ястреб халифа Аммара!
– заорали за спиной Хунайна.
Каид обернулся, решив было, что сошел с ума не один, а потом ахнул над собственной недогадливостью: жуткое пернатое нападало на карматов, буквально разламывая когтищами их шеренги.