Чтение онлайн

Причём воспользовались не впервые. На протяжении всего плавания из Батавии в Сидней Джек вынужденно соблюдал обет целомудрия, потому что просто не с кем было его нарушить. И во время переговоров в Сиднее, напряжённых и неприятных, он также его сохранял, потому что был слишком измотан к концу дня. Но после возвращения губернатора Макквайра всё изменилось. На нескольких официальных и неофициальных приёмах он пересекался с Селиной Уэсли, симпатичной полной молодой особой с выдающимся бюстом, ничем не примечательной репутацией и жаждой романтических приключений. Пару раз они сидели рядом на обедах, ещё пару на ужинах, у неё были связи на флоте, она много знала о мире и очень много болтала, так что они без труда нашли общий язык. По её словам, она терпеть не могла попов и монахинь, а целибат считала противоестественной чепухой. И когда как-то раз в перерыве вечернего концерта, который давали в каких-то садах в пригородах Сиднея, она попросила Джека прогуляться с ней в лощину, где растут древовидные папоротники, тот испытал такое почти юношеское возбуждение, что едва мог слово произнести. Селина взяла его под руку, и они пошли, скрываясь от света фонарей, мимо беседки, вниз по тропе. «Похоже, мы сбежали от бдительного ока миссис Мак-Артур», – сказала она, хихикая и крепче сжав его руку.

Они спускались все ниже и ниже по лощине, пока из тени папоротников не вышла фигура. «А, вот и ты, Кендрик», – воскликнула миссис Уэсли. – «Я уж не чаяла тебя найти. Спасибо вам огромное, капитан Обри. Думаю, вы легко сможете найти дорогу назад по звёздам. Кендрик, капитан был так любезен, что проводил меня сюда по темноте».

У него были и другие поводы для недовольства, например, слабый или встречный ветер, задержавший их в окрестностях Птичьих островов, а затем необычное направление пассата, против которого фрегату приходилось пробиваться день за днём в крутой бейдевинд, меняя галс каждые четыре часа. Или более банальные, вроде того, что он взял в команду с «Муската» только двух мичманов, за которых чувствовал особую ответственность; но оба его весьма раздражали. Рида, симпатичного парня, потерявшего руку в битве с даяками, сюрпризовцы баловали сверх меры, отчего он зазнался. А Оукс, его лучший друг, вихрастый юноша лет семнадцати-восемнадцати, любит распевать совершенно не подобающим офицеру образом и весел, как телёнок на лужайке.

Джеку вспомнился Натаниэль Мартин, преподобный Мартин, пастор без прихода, человек начитанный и заядлый натуралист, который присоединился к команде «Сюрприза» в качестве помощника хирурга, чтобы посмотреть мир в компании Мэтьюрина. Мартин был крайне респектабельным джентльменом, к которому сложно было не испытывать симпатию, хотя его игра на альте вряд ли могла бы служить хорошей рекомендацией где-либо. И всё же Джеку он не нравился. Конечно, Мартин в определённых аспектах был лучшим товарищем для Стивена, чем он сам, но Джеку казалось, что они слишком уж много времени проводят вместе, болтая о приматах на крюйс-марсе или бесконечно перебирая стивенову коллекцию жуков и засушенных жаб в кают-компании. Джеку не хотелось углубляться в эти мысли, и он переключился на необъяснимо странное поведение команды. Конечно, это не Королевский флот — матросы независимы, не слишком почтительны и достаточно разговорчивы – скорее товарищи, а не подчинённые. Не то чтобы Джеку это не нравилось. Он к такому привык и считал, что хорошо узнал всех за время, проведённое вместе в каперстве и в долгом переходе от Салибабу в Новый Южный Уэльс. И всё же, похоже, в Сиднее что-то случилось. Все стали намного веселее, шептались о чём-то на баке, что вызывало внезапные взрывы смеха, и Джек постоянно замечал, как на него смотрят с заговорщицкими улыбками. На любом другом корабле это могло бы предвещать беду, но на «Сюрпризе» и офицеры порой вели себя странно. Временами ему казалось, что даже Том Пуллингс, которого он знал с самого первого своего назначения, посматривает на него задумчиво, нерешительно и с иронией.

Конечно, у него были поводы для недовольства и раздражения, но ни один не мог сравниться с унизительным эпизодом в папоротниковой роще, который постоянно всплывал в его сознании, полном неудовлетворённых желаний. И всё же этого было недостаточно, по его мнению, чтобы объяснить растущую раздражительность, недовольство чужими действиями и первые признаки сварливости – желание сорваться на ком-либо. Он даже в юности не испытывал ничего подобного – впрочем, его никогда ранее так не надувала женщина.

«Наверное, стоит попросить у Стивена синюю пилюлю», – подумал он. – «Или даже две. А то ещё удар хватит в таком-то возрасте».

Он прошёл вперёд, и при его приближении наветренная сторона квартердека опустела; только старшина-рулевой и матрос у штурвала повернули вслед ему головы, когда он миновал их. Внезапно «Сюрприз» рыскнул к ветру на полрумба, и наветренные шкаторины марселей угрожающе затрепетали.

– Следите за рулем, чёртовы салаги! Какого чёрта вы на меня пялитесь, как долбанутые олухи? За рулём следите, слышали? Мистер Дэвидж, Кранц и Уэббер сегодня без грога.

На квартердеке все изобразили удивление и помрачнели, но, спустившись по сходному трапу в свою каюту, Джек услышал взрыв хохота на баке. Стивен продолжал играть, поэтому Джек вошёл на цыпочках, приложив палец к губам и всячески делая вид, что он нематериален, невидим и неслышим. Стивен рассеянно ему кивнул, доиграл музыкальную фразу и произнёс:

– Вижу, ты спустился.

– Да, – ответил Джек. – Откровенно говоря, так и есть. Я знаю, что сейчас не самый удобный для тебя момент, но мне нужен твой совет, если позволишь.

– Всенепременно. Я всего лишь репетировал нелепые вариации весьма посредственной музыкальной темы. Но если ты хочешь поговорить о чём-то совсем личном, давай закроем люк и присядем на рундуке там сзади.

После отплытия большая часть консультаций касалась венерических заболеваний; кто-то из моряков их стеснялся, кто-то нет, но обычно офицеры предпочитали, чтобы об их болезни никому не было известно.

– Не то чтобы это совсем личное, – сказал Джек, тем не менее закрыв люк и усевшись на рундук у кормовых окон. – Но я чертовски не в духе… С самого утра зол и несправедлив ко всем. Есть какое-нибудь средство для улучшения нрава и вообще для благожелательности? Какой-нибудь экстракт счастья? Я думал о синей пилюле, может, с толикой ревеня.

– Высунь язык, – велел Стивен, а затем, покачав головой: – Ложиcь на спину.

Через некоторое время он произнёс:

– Как я и думал, причина твоего болезненного состояния – печень, ну или, как минимум, это самый нездоровый из твоих органов. Она увеличена в размерах и легко прощупывается. Мне это уже давно не нравится. И доктору Редферну твоя печень тоже не нравилась. У тебя есть и другие явные признаки разлития желчи: пожелтевшие белки глаз, тёмные круги под глазами, вечно недовольный вид. Конечно, как я говорил тебе все эти годы, ты слишком много ешь, слишком много пьешь и недостаточно двигаешься. А ещё я заметил, что в этом плавании, несмотря на то, что, с тех пор как мы покинули Новый Южный Уэльс, море было потрясающе спокойным, и двигались мы со скоростью, едва ли превышающей прогулочную, а главное – вокруг не было никаких акул, совсем никаких, хотя мы с Мартином пристально их высматривали – ты забросил купание в море.

– Мистер Харрис сказал, что мне это вредно. Сказал, что это закупоривает поры и вызывает преобладание чёрной желчи над жёлтой.

– Кто такой мистер Харрис?

– Человек удивительных талантов, его мне порекомендовал полковник Грэхем, когда ты отлучился в свою поездку в буш. Пользует тебя только тем, что растёт у него в саду или в окрестностях, а ещё натирает тебе позвоночник особым маслом. Он делает чудесные лекарства. В Сиднее его всячески превозносят.

Стивен ничего на это не ответил. Он видел слишком много вполне образованных людей, носившихся с подобными личностями удивительных талантов, чтобы кричать, спорить или испытывать что-либо кроме лёгкого разочарования.

– Я сделаю тебе кровопускание, – сказал он. – А ещё смешаю лёгкое желчегонное. И так как сейчас мы уже далеко от Нового Южного Уэльса и владений твоего чудотворца, советую возобновить купание в море и проворное лазанье на верхушки мачт.

– Ладно. Но, Стивен, ты же не хочешь сказать, что мне нужно принять лекарство сегодня? Завтра смотр, как ты помнишь.

Стивен знал, что для Джека Обри, как и для многих знакомых ему капитанов и адмиралов, «принять лекарство» означало проглотить немыслимое количество каломели, серы и турецкого ревеня (часто добавляемого к предписаниям их собственных медиков) и провести весь следующий день на стульчаке, пыхтя, тужась, потея и истязая нижний отдел пищеварительного тракта.

– Нет, – ответил Стивен. – Это просто микстура, после которой надо будет сделать несколько безобидных промываний.

Джек понаблюдал, как его кровь равномерно стекает в миску, затем прочистил горло и проговорил:

– Полагаю, у тебя есть пациенты с, кхм, желаниями?

– Было бы странно, если бы их не было.

– Я имею в виду, прости за грубость, что им хер покою не даёт.

– Да, я понимаю, о чём ты. Но фармакопея тут мало чем может помочь. Иногда, – он взмахнул ланцетом, – я предлагаю небольшую простую операцию – немного боли, возможно, вздох сожаления, и свобода на всю оставшуюся жизнь – тихое плавание на ровном киле без штормов страсти, без искушений, без грехов... Но когда они отказываются, а они всегда так делают, хотя и утверждали, что всё отдадут за избавление от страданий – то, если речь не об очевидном физическом недуге, всё, что я могу посоветовать, это научиться обуздывать свои чувства. Мало кто преуспел. А некоторые, боюсь, впали в безумные крайности. Но в твоём случае, братец, определённо есть физический недуг. Хочу обратить внимание, что Платон и прочие древние умы считали печень средоточием любви. Cogit amare jecur – печень учит любить, как говорили римляне. Поэтому я хочу ещё раз тебе напомнить о своей просьбе почаще купаться в море, подниматься на мачты, работать на помпе по утрам, не говоря уже об умеренности за столом, чтобы предупредить неразумные выходки твоего органа.