Чтение онлайн

Среди малознакомых людей я привык называть себя “одиноким”. Главное, я не знаю, когда это кончится”.

Рубцов получил квартиру после 1969 года на улице Яшина (Яшин скончался в 1968 году). Итак, в последние месяцы у Рубцова есть квартира и для переезда он занимал деньги у Астафьевых; и есть свидетельство жены Астафьева Марии Карякиной, как он возвращал долг.

“Возвратить долг Коля пришел не один, а вместе со своей женой: оба пьяненькие, оба наспех одетые. “Я пришел вернуть долг!” - сказал он, уставившись на меня пронзительным, не очень добрым взглядом.

– Хорошо, сказала я, теперь у тебя всё в порядке? На житьё-то осталось? А то не к спеху, вернёшь потом.

– Нет, сейчас, вот.

Он вытащил из кармана скомканные рубли и трёшки, порылся в другом, пальто расстегнул. – “А можно или нельзя мне войти в этот дом (перед этим был скандал- В.Е.)? Чтоб долг отдать?
– Резко с расстановкой заговорил он.

– Конечно, Коля, проходи, - посторонилась я.

– А она – талантливая поэтесса, - кивнул он в сторону своей спутницы, остававшейся на лестничной площадке этажом ниже.

– Возможно.

– И она же – моя жена.

Он опустил голову, что-то тяжело посоображал и опять уставился на меня в упор.

– Ничего-то вы не знаете! Я тоже ничего знать не желаю!
– выпятился на лестничную площадку и с силой закрыл за собой дверь”.

Рубцов готовился встречать новый год и ждал, что из деревни Гета привезет ему дочь Лену. Но, видимо, до Геты дошли слухи, что он женится и дочь ему не привезли, поэтому он встречал новый год на пару с приятелем. (Астафьевы жили в соседнем доме).

Пришёл этот новый 1971 год, а 19 числа его уже не стало. Людмила Дербина получила всего восемь лет – по-тогдашнему, это было мало, то есть, были учтены все обстоятельства, которые могли бы служить для смягчения.

Была пьяная драка, свидетелей не было; и по тому, как она показывала спустя два месяца после похорон, дело легко можно было подвести к самообороне при защите (до революции суд присяжных вообще бы мог ее оправдать). А так как у нее не было судимостей, то могли дать и два года условно; то есть, восемь лет – это еще много.

Когда обследовали труп Рубцова, то оказалось, что он был не только задушен, но она ещё порывалась оторвать у него одно ухо. Словом, наутро Людмила заявила куда следует и была арестована.

Через девять лет скончается Высоцкий и на его гражданской панихиде Михаил Ульянов скажет, что мы сейчас говорим всякие хорошие слова, как будто пытаясь вознаградить самих себя за то, что не сказали их ему при жизни; и это вполне относится и к Рубцову.

Конечно, на гражданской панихиде как всегда, говорили хорошие слова, а потом разобрали венки, подняли гроб и понесли. Рубцов не удостоился “тихого креста”:

До конца, до тихого креста,

Пусть душа останется чиста.

Не удостоился; не удостоился лежать и “над вечном покое”:

Когда ж наступит близость похорон,

Приду туда, где белые ромашки,

Где каждый смертный свято погребён,

В такой же белой горестной рубашке.

Вместо этого Рубцова похоронили на Вологодском городском кладбище, не поставив крест, а поставив стандартный памятник с цветочницей и со стеллой. На этой стелле, в отличие от Пастернака, даже не нацарапан крест, а только сделан профиль и слова из его стихов: - “Россия, Русь, храни себя, храни”.

Впоследствии Рубцову посвящают стихи, в том числе даже и такие авторы, чьи имена явно уходят из нашей литературы; а эти стихи – не уходят..

Анатолий Передреев.

Края лесов полны осенним светом,

И нет у них ни края, ни конца.
–

Леса. Леса. Но на кладбище этом

Ни одного не видно деревца!

Простора первозданного избыток,

Куда ни глянь – раздольные места,

Но не шагнуть меж этих пирамидок,

Такая здесь - до боли!
– теснота.

У Пушкина похожее место: Как гости жадные за нищенским столом; но там хоть Петербург, где, действительно, каждая пядь отвоевана у воды, а в случае наводнения кладбища размываются; но здесь, в Вологде, где вокруг просторы, а кладбище такое же тесное.

Тяжелыми венками из железа

Увенчаны могилки навсегда,

Чтоб не носить сюда цветов из леса

И, может, вовсе не ходить сюда...

Одно надгробье с обликом поэта

И рвущейся из мрамора строкой

Еще живым дыханием согрето

И бережною прибрано рукой.

Лишь здесь порой,

Как на последней тризне,

По стопке выпьют… Выпьют по другой...

Быть может, потому, что он при жизни

О мёртвых думал, как никто другой!

И разойдутся тихо, сожалея,

Что не пожать уже его руки…

И загремят им вслед своим железом,

Зашевелятся мёртвые венки…

Какая-то цистерна или бочка

Ржавеет здесь, забвению сродни…

Осенний ветер… Опадает строчка;

“Россия, Русь, храни себя, храни...”

Не будем обольщаться, так как церковное Предание говорит – люто есть пьяну умрети; а здесь это так.

Проходят 1971, 1972, 1973 годы; стихи его памяти еще по живым следам прибавляются и скапливаются.

Конечно, Людмила Дербина не досидела и тех восьми лет. Благодаря кое-каким звонкам она попала в КВЧ (культурно-воспитательная часть); там писала стишки в лагерную газету и через пять лет ее выпустили (ссылок в это время не полагалось). В Вологде она оставаться не могла и только в конце 80-х один журнал (“Встреча”) напечатал какие-то ее строчки с апологиями, где она пыталась объяснить свой поступок нашедшим на нее аффектом.