Чтение онлайн

Как показано в предыдущей главе, в основании классической либеральной защиты рынка лежат именно эти понятия стихийного порядка и ограниченной рациональности. Рыночная экономика понимается одновременно как стихийный механизм координации, способствующий взаимному согласованию различающихся ценностей рассредоточенных социальных акторов, и как эволюционный процесс, в ходе которого содержание этих ценностей подвергается динамическим изменениям. Координирующая роль рынков проявляется в переменных ценовых сигналах, которые сообщают об изменившейся степени доступности благ и дают людям возможность адаптировать свое поведение без сколько-нибудь существенного знания о том, какие именно «обстоятельства времени и места» влияют на далеких от них других людей. Но рынки выполняют также и эволюционную функцию, когда факторы, определяющие, «какие блага являются редкими благами», формируются эндогенно процессом конкуренции. Потребители и производители участвуют в рынках не на основе предварительно заданных предпочтений и производственных функций, а обнаруживают и приобретают в ходе самого рыночного процесса новые вкусы и организационные практики, которых ранее никто не предвидел. Теоретическая конструкция общего равновесия, характерная для неоклассической экономической теории, отвергается именно на этом основании. Экономические акторы не приходят на рынок с уже имеющейся у них полной информацией, а приобретают и транслируют знание через столкновение разных соперничающих идей. Именно «просеивание и провеивание» конкуренцией стимулирует подражание прибыльным предприятиям и дестимулирует распространение ошибочных идей, касающихся производства благ и услуг.

Хотя эволюционные процессы конкуренции принимают свою наиболее развитую форму в условиях рыночных институтов, стихийные порядки очевидным образом присутствуют и в других аспектах классической либеральной концептуальной структуры, в частности в принципе политического федерализма или конкуренции юрисдикций. Последние особенно релевантны применительно к тем коллективным благам и регуляторным процедурам, которые не могут эффективно предоставляться на индивидуализированной основе. С позиций классического либерализма конкуренция между юрисдикциями дает возможность для гораздо больших масштабов экспериментирования в сфере предоставления услуг, чем более монополистические структуры государственного управления, поскольку конкуренция между разными пакетами коллективных благ и норм регулирования создает условия для потенциально неограниченного процесса открытия наиболее желательных пучков услуг. По мере того, как индивиды и организации перемещаются из одной юрисдикции в другую и тем самым изменяют распределение налоговых доходов, может быть запущен стихийный процесс приспособления, поскольку органы власти этих юрисдикций будут соответствующим образом менять модели предоставления услуг. Такого рода процессы не являются эквивалентом более открытой конкуренции и процессов постоянного приспособления к изменениям спроса и предложения, возможность которых обеспечивается децентрализованными рыночными ценами, но скорее они, нежели попытки обеспечить координацию из единого центра политического контроля, будут порождать экспериментирование и координировать рассеянное в обществе знание.

Необходимо подчеркнуть, что ни один из приведенных до сих пор аргументов не основывается на каких-либо допущениях в отношении мотивации индивидов. Например, в них не предполагается, что люди являются или должны быть эгоистичными. Что отличает приведенные здесь рассуждения от теории рационального выбора – это фокусировка на выигрыше, который дают стихийные порядки в отношении наращивания знания. Описания же, даваемые концепциями рационального выбора, такими как вирджинская школа общественного выбора, вместо этого сосредоточиваются на стимулах к взаимной координации, порождаемых рынками и принципом «ухода» (см., например, Buchanan and Tullock, 1962; Бьюкенен и Таллок, 1997). Однако концентрация на эволюционных и коммуникативных аспектах рациональности не требует полного отказа от понятий, связанных с рациональным выбором. Представления о рациональном выборе, не будучи необходимым компонентом классического либерализма, составляют важное дополнение к нему.

В контексте сказанного выше необходимо подчеркнуть тот ключевой момент, что подход с позиций рационального выбора совместим с «ситуационным» представлением о социальных акторах. Та роль, которую играет социализация в формировании индивидуальной идентичности, признается, например, в работах Курана (Kuran, 1995) и Чона (Chong, 2002). Эти авторы всего лишь утверждают, что хотя на людей оказывает влияние их социальное окружение, тем не менее они формируются не только под его воздействием. Люди обладают способностью бросать вызов господствующим социальным нормам «на границах» (или «малыми приращениями») и, действуя таким образом, могут вносить вклад в развитие новых культурных форм. Поэтому различные институты могут оцениваться в терминах обеспечиваемых ими стимулов или антистимулов, касающихся как раз этого аспекта. Именно в этом отношении оказывается релевантной аргументация вирджинской школы по поводу достоинств институтов, основанных на уходе. При прочих равных условиях можно ожидать, что, поскольку такие институты (в частности рынки) не требуют получения одобрения со стороны большого количества акторов, они приводят к более низким издержкам оспаривания устоявшихся норм и ценностей. Например, на рынках потребители могут выбрать альтернативные продукты, даже когда находятся в положении меньшинства, а предприниматели могут предлагать новые виды продукции, не спрашивая разрешения у какой-либо иерархии или у какого-либо большинства. Аналогично в контексте конкуренции между юрисдикциями различные органы политической власти могут экспериментировать с разными пакетами социальных правил, не получая на это разрешения от вышестоящего органа, а граждане могут покидать те или иные конкретные юрисдикции, не спрашивая своих соседей.

Если согласиться с тем, что люди хотя бы в некоторой степени обладают способностью к действию, то будет вполне резонным задаться вопросом, есть ли у них стимулы реализовать эту способность к действию, и исследовать, каковы сравнительные качества различных институтов с точки зрения этих стимулов. Анализ стимулов не требует с необходимостью исходить из предположения, что люди эгоистичны, он лишь признает, что как бы ни были люди альтруистичны, они с меньшей вероятностью предпримут действия, связанные с высокими альтернативными издержками. Следовательно, инструментальная рациональность может и должна играть роль в политической экономии по той простой причине, что, независимо от того, делается это коллективно или индивидуально, в какой-то момент должны ставиться цели и выбираться эффективные средства. Хотя может быть желательным, чтобы люди «выходили за пределы» эгоистической мотивации, идея, что было бы также желательно, чтобы они игнорировали соотношение выгод и издержек, совершенно несостоятельна.

Теперь уже должно стать ясным, что классический либерализм не предполагает, что индивиды свободны от социальной идентификации. Его расхождение с коммунитаристской теорией состоит в нормативном представлении об институциональных процессах, совместимых с «ситуационным» пониманием «я». Поддерживая структуры совещательной демократии, коммунитаристы доказывают, что именно посредством дискуссий и аргументирования на публичном форуме наилучшим образом развивается более широкая, коммуникативная форма рациональности. Выдвигая это утверждение, они подразумевают, что если всех тех, кого затрагивают социально-экономические решения, удастся собрать вместе для участия в публичном диалоге, то могут быть выделены конституирующие элементы «общности». Однако цель последующего изложения состоит в том, чтобы показать, что процедуры совещательной демократии отягощены фундаментальными проблемами, поскольку они игнорируют требования робастной политической экономии и могут подорвать собственную способность соответствовать притязаниям, выдвигаемым в качестве доводов в их пользу.

Для того чтобы элементы сложной общности сознательно координировались в соответствии с «общим благом», потребовалось бы общее синоптическое описание того, как взаимодействуют различные компоненты соответствующей общности. Однако с точки зрения классического либерализма само количество взаимосвязей между элементами, составляющими сложные социальные целостности, препятствует их всеобъемлющему постижению какой-либо группой, включенной в такого рода процесс. Если социальная целостность более сложна, чем сумма ее индивидуальных частей, то из этого следует, что никакие ее составные элементы, даже будучи собранными вместе на некоем публичном форуме, не могут постичь все факторы, вносящие вклад в ее развитие (Hayek, 1957; Хайек, 2003). «Синоптическая иллюзия» (Hayek, 1982; Хайек, 2006) не может быть разрешена с помощью развития компьютерных технологий, как это иногда предлагается (см., например, Barber, 1984; Notturno, 2006), поскольку чем больше развивается такая технология, тем более сложным становится спектр решений, которые могут быть приняты каждым децентрализованным элементом, составляющим общность. Независимо от того, насколько изощренными становятся технологии, сложность социальной системы на метауровне будет по-прежнему превосходить когнитивные возможности составляющих элементов. Хайек (1952: 185; 1967b, 1967c) формулирует это в явном виде, когда отмечает: «Любой инструментарий классификации должен обладать структурой, имеющей более высокую степень сложности, чем объекты, которые он классифицирует… поэтому возможности любого объясняющего агента неизбежно ограничиваются объектами со структурой, имеющей более низкий уровень сложности, чем его собственный» (Hayek, 1952: 185). В свете этого фундаментальная проблема совещательной демократии состоит в том, что она предъявляет к людям такие когнитивные требования, которым они не способны удовлетворять.

Главная ошибка, которую совершают в данном случае коммунитаристы, заключается в требовании, что люди должны осознанно анализировать, как их действия влияют на «общее благо». С точки зрения классического либерализма центральным вопросом социальной координации являет то, как дать людям возможность приспосабливаться к обстоятельствам и интересам, о которых они не могут быть непосредственно осведомлены. Это не означает, что предполагается невозможность поведения, «учитывающего других» [other-regarding behaviour], но из этого следует, что такое поведение по необходимости ограничивается узкой когнитивной сферой, охватывающей людей и мотивы, которые лично знакомы соответствующему актору. Система рыночных цен и другие стихийные порядки создают условия для комплексного процесса взаимного приспособления, позволяющего действующим в микромасштабах индивидам и организациям, несмотря на когнитивные ограничения, координировать деятельность путем трансляции в упрощенной форме знания, представляющего взаимосвязанные решения множества рассредоточенных акторов. Классический либерализм не отрицает понятия «общего блага» и не сводит такого рода концепцию к агрегированию индивидуальных ценностей. Напротив, считается, что изменяющиеся относительные цены создают возможности для процесса взаимного приспособления акторов, преследующих большое разнообразие заранее не известных и, возможно, несоизмеримых целей, – приспособления, которое увеличивает шансы того, что любая из этих целей сможет быть достигнута (Hayek, 1973: 114–115; Хайек, 2006, 132–133).

Подчеркивая важность осознанного обдумывания и обсуждения как ключевого составляющего элемента социетальной рациональности, коммунитаристы, очевидно, предлагают не что иное, как разновидность централизованного планирования посредством дискуссии. Да, учитывая, что большинство коммунитаристов являются приверженцами именно локализованной, «общиноцентричной» формы совещательности, это обвинение может показаться чрезмерно преувеличенным. Например, Янг (Young, 2000: 45–46) признает, что ввиду масштабов и сложности современных урбанизированных обществ унитарная модель основанной на личном общении совещательной демократии является недостижимой. Для решения этой проблемы она предлагает «децентрированную» или локализованную форму политического процесса, в рамках которой соответствующие представители будут находиться ближе к гражданам и с большей вероятностью будут обладать знанием их нужд и ценностей «на местах» (см. также Adaman and Devine, 1997). Однако это подчеркивание важности децентрализации выглядит довольно неожиданным, учитывая, что коммунитаристская критика либерализма и рынков направлена против «атомизма», якобы свойственного процессам, не способным поддерживать большее «единство» при принятии решений. Если следует поощрять децентрализацию до уровня отдельных «общин», то непонятно, почему бы не поощрять дальнейшую, более радикальную децентрализацию до уровня отдельных индивидов. Можно, конечно, предположить, что индивиды всегда погружены в локальные общности, поэтому децентрализация до этого уровня оправданна, а более индивидуализированное принятие решений – нет. Однако такой аргумент идет вразрез с утверждением, что содержание общинной идентификации является ничуть не более фиксированным, чем содержание индивидуальной идентификации. Если идентичность является подвижной и пересекающейся, то демаркация границ «местной» общины по своей сути произвольна и блокирует тот самый процесс интерсубъективного (читай: межобщинного) обучения, к которому коммунитаристы, если судить по их заявлениям, благоволят.

Более того, если согласиться с тем, что «никакая общность не является островом», то фокус на локальной совещательности попросту означает уход от вопроса о том, каким образом действия, предпринимаемые множеством различных «общин», и выбираемые ими решения должны координироваться друг с другом на метасоциетальном уровне (Prychitko, 1987; Tebble, 2003). В формулировке Хайека: «Децентрализация сразу же влечет за собой проблему координации, причем такой, которая оставляет за автономными предприятиями право строить свою деятельность в соответствии с только им известными обстоятельствами и одновременно согласовывать свои планы с планами других… Именно таким механизмом является в условиях конкуренции система цен, и никакой другой механизм не может его заменить. Наблюдая движение сравнительно небольшого количества цен, как наблюдает инженер движение стрелок приборов, предприниматель получает возможность согласовывать свои действия с действиями других» (Hayek, 1944: 55–56; Хайек, 2005: 70). В сложной среде, где необходимо согласовывать миллионы межобщинных решений, для участников локальных обсуждений было бы невозможно постичь умом характер всех взаимоотношений между всеми значимыми акторами. В отсутствие системы цен или ее аналога, снижающего сложность решений, по необходимости принимаемых каждой из децентрализованных общин, у них в распоряжении не будет никакого другого механизма, позволяющего координировать совокупность планов действий, которая без него была бы совершенно разрозненной и рассогласованной. Если сложные взаимоотношения между общинами не будут координироваться рыночными ценовыми сигналами – или их аналогом, таким как меняющийся паттерн распределения налоговых доходов, который может иметь место в условиях конкурентного федерализма, – то в какой-то момент неизбежно придется прибегнуть к помощи центральной «координирующей» власти. Но именно эта форма «централизованного планирования» подвержена «проблеме знания», к которой привлек внимание Хайек.

Неспособность процессов совещательной демократии создать условия для социальной координации усугубляется проблемой передачи «неявного знания», если использовать термин Майкла Поланьи (Polanyi, 1951). Последнее включает в себя «ноу-хау на рабочем месте» и «практическое знание», производное от культурных или организационных «установившихся практик», специализацию в той или иной сфере деятельности и «опыт», связанный с тем или иным конкретным рынком. Оно также может иметь составной частью понимание человеком ценностей, приписываемых им тем или иным благам, когда различия в этих ценностях не могут быть в точности переданы языковыми средствами. Если спросить индивида, какова для него ценность различных элементов, составляющих некую корзину благ, он может оказаться не в состоянии развернуто объяснить, насколько он ценит одно благо больше, чем другое, – такое знание может быть обнаружено только в самом акте выбора (Buchanan, 1969; Бьюкенен, 2008). Соуэлл формулирует эту мысль следующим образом: «Действительная проблема заключается в том, что требуемое знание представляет собой знание субъективных структур сравнительных оценок, которые нигде и никак не артикулированы, даже самим индивидом. Я могу думать, что, столкнувшись с неизбежной угрозой банкротства, я скорее продам свой автомобиль, чем мебель, или пожертвую скорее холодильником, чем кухонной плитой, но до тех пор, пока такой момент не настал, я так и не узнаю, каковы мои собственные сравнительные оценки, не говоря уж о чьих-нибудь чужих» (Sowell, 1980: 217–218).