Чтение онлайн

Но Стиглиц, судя по всему, не слишком внимательно читал Коуза и, по сути дела, полностью исказил его позицию. На самом деле Коуз (Coase, 1989: 179; Коуз, 2007: 166) писал на эту тему следующее: «Причина заблуждения экономистов была в том, что их теоретическая система не учитывала фактор, весьма существенный для того, кто намерен изучать воздействие изменений законов на размещение ресурсов. Этот неучтенный фактор и есть транзакционные издержки».

Едва ли Коуз мог бы более ясно выразить свое понимание того, что транзакционные издержки не равны нулю и положительны в любых институциональных условиях (см. также Coase 1960; Medema, 1994; Коуз, 2007: 92–149). Довод Коуза в пользу приватизации основывается на выводе из сравнительного институционального анализа, подкрепленном теорией общественного выбора, что проблемы, связанные с коллективными действиями и информационной асимметрией, как правило, гораздо более ярко выражены в государственном секторе, чем в частном. Взаимоотношения агента и принципала не приводят к неэффективности в рамках частных рынков. Например, в акционерных компаниях акционеры сталкиваются с проблемой «безбилетника», когда дело доходит до применения санкций против плохого менеджмента ввиду того факта, что выигрыш от улучшения результатов работы компании распределяется среди большого количества рассредоточенных собственников. Однако на рынке эта проблема не столь существенна, так как у отдельных собственников остается вариант продажи акций компании, показывающей плохие результаты, и покупки акций более результативных компаний и/или инвестирование своих средств в альтернативные организационные структуры, например в фирмы, управляемые собственниками, или в такие компании, где акционерные доли сконцентрированы в руках сравнительно небольшого числа институциональных инвесторов. Кроме того, у людей есть серьезные стимулы к тому, чтобы собирать больше информации о решениях, принимаемых фирмами на рынках, и таким образом уменьшать информационную асимметрию, поскольку возможность индивидуальных решений о покупке и продаже играет ключевую роль в формировании характера продукта, который они получают, а издержки ошибок, совершаемых при его покупке, непосредственно отражаются на чистой величине их богатства.

Напротив, в рамках политического процесса «уход» невозможен, и поэтому решения о добывании информации обладают характеристиками коллективного блага. Решение индивида о сборе информации, относящейся к качеству предлагаемых политических мер, не играет решающей роли в процессе формирования того, что он в итоге получит – этот итог полностью является функцией того, как проголосует преобладающее большинство. Поэтому для избирателей неосведомленность в отношении политической информации является рациональной, и этот стимул еще больше усиливается издержками, связанными с характером политического процесса, в рамках которого имеет место «покупка» не отдельных мер, а их «комплектов» [bundle purchase]. Избиратели не могут выбирать между последовательностями дискретных вариантов политических мер, каждой из которых приписана соответствующая цена (как это происходит, когда частные агенты адаптируют к требованиям заказчика комплекты продаваемых товаров и услуг), а должны избирать политиков, чтобы те их представляли по отношению ко всем вариантам политического вмешательства. Хотя продажа услуг в комплекте встречается и на некоторых частных рынках, на которых отсутствуют условия для «совершенной конкуренции», этот феномен там обычно гораздо менее ярко выражен, чем в сфере политики, основанной на представительстве. Обширность комплектов политических мер, о которых идет речь, делает для избирателей задачу выработки суждений о том, какие конкретные меры приведут к успеху или провалу, гораздо более трудной, чем задача оценки достоинств продаваемых на рынке продуктов или сравнения доходности инвестиций, с которой сталкиваются частные потребители (Tullock, 1994; Somin, 1998). Эти проблемы еще больше усиливаются тем, что в случае отношений с политиками отсутствуют подлежащие принудительному исполнению контракты и гражданско-правовые средства судебной защиты от обмана, подобные тем, что могут быть применены потребителем против производителей рыночных продуктов. Учитывая все эти соображения, трудно понять, на каком основании Стиглиц может утверждать, что нет никакой разницы в масштабе проблемы «принципал-агент» в государственном и частном секторе.

Эта глава началась с замечания, что экономические доводы в пользу классического либерализма почерпнуты из принципов робастной политической экономии и анализа на основе идеальных типов. Эти принципы требуют проверки того, как и почему те или иные институты справляются с возникающими в «реальном мире» обстоятельствами, отклоняющимися от теоретических идеалов, таких как модель равновесия в условиях совершенной конкуренции. Аргументы, выдвинутые против «старого» и «нового» вариантов теории провалов рынка, подразумевают эволюционную картину рыночного процесса. С позиций классического либерализма рыночные институты заключают в себе ценные механизмы отбора, которые позволяют людям справляться с проблемой знания и с возможностью поведения, мотивированного эгоистическими интересами. Тем не менее, завершая этот рассказ, важно представить в более явном виде основания для таких заявлений, поскольку применение эволюционных критериев в политической экономии не всегда является безоговорочно общепринятым.

Безусловно, самым важным обвинением, выдвигаемым против эволюционных аргументов, и в частности против аргументов в защиту рынков, является то, что они тяготеют к ошибке Пан-глосса. Последняя состоит в утверждении, что все, что есть, получилось в результате эволюции, а все, что получилось в результате эволюции, с необходимостью представляет собой наиболее желательное или наиболее эффективное положение дел.

Критики утверждают, что эволюционные аргументы сжимаются до чисто дескриптивного описания, которое низводит анализ политики к пассивному наблюдению. Согласно этому представлению, если силы эволюции гарантируют наиболее желательные и эффективные результаты, то на долю тех, кто бросает вызов сложившемуся положению дел, не остается никакой или почти никакой роли. Но затем критики отмечают, что процессы, основанные на конкурентном отборе, не обязательно приводят к оптимальным или эффективным результатам. Наоборот, эволюционные процессы подвержены действию случайных факторов и из-за эффекта зависимости от прошлой траектории могут оказаться «захваченными» неоптимальной траекторией. Кроме того, считать ли, что эволюция приводит к желательным результатам, или не считать, зависит от рассматриваемого критерия отбора. Выражения вроде «выживание наиболее приспособленных» тут мало чем могут помочь, если отсутствуют нормативные основания для предпочтения конкретного критерия, определяющего значение слов «наиболее приспособленный». Например, институты, в рамках которых «наиболее приспособленными» являются те, кто имеет относительные преимущества в применении насилия, могут и не считаться предпочтительными. Другой, но связанный с этим аргумент утверждает, что те, кто, подобно Хайеку, интерпретирует социальные и экономические институты в терминах эволюции, впадают в «натуралистическую ошибку», которая состоит в утверждении, что процессы, имитирующие естественную эволюцию в природе, являются «благом» именно потому, что они «естественны».

Аргументы такого рода часто выдвигаются против применения понятия эволюции в социальной теории. В частном случае экономического анализа Стиглиц осведомлен о том, что эволюционные аргументы в защиту нерегулируемых рынков представляют собой подход, альтернативный неоклассическому мейнстриму, однако он утверждает, что такие построения претендуют слишком на многое: «Как бы ни были важны эти аргументы, они не основываются на ясно сформулированной динамической теории, и нет никакого четко артикулированного нормативного базиса для широко распространенной убежденности в желательности сил эволюции – как и для часто делаемого политического вывода, что государственное вмешательство в эволюционный процесс будет бесплодным или, что еще хуже, будет представлять собой шаг назад. Что означает слово «естественный»? Откуда мы можем знать, является или не является тот или иной возмущающий фактор, который мы могли бы предложить – такой как увеличение или уменьшение роли государства, – частью «естественного» процесса эволюции?» (Stiglitz, 1994:275).

Хотя критика такого рода выдвигается довольно часто, она представляет в искаженном виде использование эволюционных принципов классическим либерализмом и их нормативное значение при выработке государственной политики. Первое, что следует здесь подчеркнуть – что претензии классического либерализма на самом деле очень скромны. Считается, что в сложной среде, где пределы человеческого познания крайне ограниченны, процессы, способствующие варьированию и конкурентному отбору, увеличивают шансы на то, что будут открыты новые решения человеческих проблем, по сравнению с институтами, сокращающими возможности «ухода» для производителей и потребителей. Этот аргумент не подразумевает, что процессы конкуренции всегда приводят к наиболее эффективным или наиболее желательным результатам. Можно соглашаться с тем, что рынки обременены теми проявлениями «неэффективности», которые заботят экономистов неоклассического направления, и при этом утверждать, что эти процессы могут быть лучше приспособлены к тому, чтобы находить способы исправления собственных дефектов, чем альтернативы, сокращающие пространство для конкурентного экспериментирования. Последнее включает не только конкуренцию в предложении различных благ и услуг, но и конкуренцию между подходами к решению проблем, связанных с отношениями «принципал-агент», асимметрией информации, отрицательным отбором и другими «провалами рынка». Рынок «терпит провалы» потому, что его участники не обладают всеведением, но предполагать, что плановики и политики способны преодолеть эти же самые ограничения без помощи аналогичного процесса открытия путем проб и ошибок, значит наделять их способностью к «божественному видению».

Классический либерализм не только не подразумевает некритического одобрения статус-кво, но и обращается к эволюционным принципам как к ключевой точке обзора, с которой может быть поставлена под вопрос робастность существующих институтов и практик. Как отмечает Хайек (Hayek, 1988: 25; Хайек, 1992: 46), эволюционные процессы в мире человека не являются «естественными» и имеют не дарвиновскую форму, а имитируют ламаркизм. В то время как дарвиновский процесс исключает наследование приобретенных признаков, социально-экономическая конкуренция зависит от распространения практик, которые не являются врожденными, а могут быть усвоены от бесчисленного множества социальных акторов. Именно по этой причине в отсутствие ограничений на конкуренцию социально-экономическая эволюция происходит с гораздо более высокой скоростью, чем естественная или биологическая эволюция.

С точки зрения классического либерализма многие существующие практики должны быть оспорены именно потому, что они не возникли посредством конкурентного процесса проб и ошибок, а были навязаны методами, ограничивающими сферу децентрализованного обучения. Например, в сфере денег и финансов институт центральных банков и государственные монополии на денежную эмиссию часто навязывались по политическим причинам, в частности из-за желания правительств пополнять бюджет, не прибегая к непосредственному налогообложению. Как указывает Хайек (Hayek, 1988: 103; Хайек, 1992: 179–180), «правительства бесстыдно злоупотребляли [деньгами] чуть ли не с момента их появления, так что они стали основной причиной расстройства процессов самоорганизации». Ввиду этого ключом к повышению финансовой стабильности в рыночной системе может быть не нахождение новых методов, которыми правительства смогут регулировать денежную массу, а подчинение конструирования регуляторных механизмов процессу конкуренции, в ходе которого институты, сознательно снижающие ценность своей валюты, будут вытесняться из бизнеса теми, которые демонстрируют лучшую финансовую дисциплину.

Разумеется, идея, что общества могут функционировать на принципах свободного обмена и конкуренции, выражаемых метафорой «невидимой руки», сама по себе является вкладом в «генофонд» идей. Социальная эволюция определяется битвой конкурирующих идей и может быть остановлена и даже повернута вспять из-за человеческих ошибок. Поэтому здесь никоим образом не подразумевается, что «все сущее с необходимостью эффективно». На протяжении большей части человеческой истории господствующей посылкой было то, что социальный порядок может поддерживаться только путем применения произвольной власти. Вклад классической либеральной традиции заключался в доказательстве того, что это не так. По-видимому, рыночные практики первоначально возникли благодаря исторической случайности, но именно признание впоследствии их преимуществ привело классических либералов, таких как Смит, Юм и Хайек, к аргументации в пользу целенаправленного установления системы, которая ликвидирует препятствия к будущему росту. Тот факт, что зачастую трудно определить, какие именно институты были навязаны сверху, а не развились снизу, не уменьшает ценности такого подхода. Поиск путей к тому, чтобы подвергнуть институты конкурентному процессу проб и ошибок, может представлять собой более робастный метод, чем применение неоклассической модели, которая в своих исходных посылках исключает проблему знания и несовершенной мотивации.

Признание преимуществ процессов конкуренции не означает отрицания роли институционального проектирования. Наоборот, главной задачей является создание структуры, в рамках которой эволюционные процессы могут быть поставлены на службу ради достижения благотворного эффекта. Институты следует оценивать на основе предоставляемого ими диапазона возможностей для нахождения потенциально лучших решений проблем и на основе их способности содействовать распространению успешных адаптационных изменений. Речь идет о степени, в которой институты генерируют сигналы, идентифицирующие случаи неэффективности, и о механизме отбора, отсеивающем неудачные решения. С точки зрения классического либерализма институт рыночной экономики в условиях минимального государственного вмешательства обеспечивает ключевой аспект такой структуры. Как показали Бьюкенен и Ванберг (Buchanan and Vanberg, 2002: 126), отличительной особенностью такой среды является свобода вхождения в различные профессиональные, территориальные, поведенческие и организационные категории и ухода из них. Нормативным критерием отбора, на основе которого классический либерализм судит об «успехе» или «провале», является подсчет прибылей и убытков, являющихся результатом имеющейся у потребителей возможности «уйти» от экспериментов, которые представляются им «провальными», и оказывать покровительство тем, которые они оценивают как «успешные». Поддержка «суверенитета потребителя» вытекает из признания того, что в мире неопределенности, в котором нам не известно, «кто лучше всех знает», «уход» увеличивает шансы на то, что люди смогут уйти от любой ошибки, которая уже произошла. С классической либеральной точки зрения в мире, где «эксперты» не согласны друг с другом и где даже самым умным акторам по большей части не известны все сложные детали современной развитой экономики, мало оснований для того, чтобы предпочесть патерналистскую альтернативу [9] .

Для эффективной работы рынкам нужна система прав собственности, однако условия, которые порождают эффективную систему, могут быть охарактеризованы лишь в самом общем виде. Таким образом, фокусировка на эволюционной природе рынков применима также к институциональным нормам рыночной экономики как таковой. Классический либерализм утверждает, что процесс эволюционного обучения, протекающий в рамках рынков, должен действовать на нескольких уровнях, так что люди могут входить в конкурирующие и зачастую взаимно пересекающиеся институциональные конструкции и покидать их (Buchanan and Vanberg, 2002: 126). Различные варианты конституционного устройства можно оценивать исходя из того, в какой степени они ограничивают полномочия правительств, подвергая их конкуренции со стороны альтернативных систем правил. Однако институциональная конкуренция между рынками и формирующими их правилами, вероятно, является менее эффективной, чем конкуренция внутри рынков, так как в ней отсутствует прямой эквивалент предоставляемого расчетом прибылей и убытков механизма подачи сигналов и отбора. С классической либеральной точки зрения это является одним из наиболее важных оснований для того, чтобы ограничить роль государства сравнительно небольшим числом функций, которые только оно может выполнять. В конечном счете то, как именно будут проходить границы между государственным и частным сектором, будет определяться политическими суждениями, но если эти суждения будут признавать роль конкуренции как «процесса открытия», то соответствующие «линии» будут проведены совершенно иначе, чем если лица, определяющие политику, будут исходить из того, что знание, необходимое для исправления «провалов» рынка, «дано в готовом виде» тем, кто наделен политической властью.