Чтение онлайн

В общем и целом, хотя мнение большинства и в условиях рынков оказывает влияние на людей, у последних есть больше возможностей для оспаривания ошибочных точек зрения, поскольку: (1) им не требуется получать согласие большинства, прежде чем они вступят в те или иные взаимоотношения или выйдут из них, и (2) они могут получить личную выгоду, отступая от статус-кво. Так, наиболее успешные трейдеры на фондовом рынке – это обычно те, кто «переигрывает рынок», продавая, когда большинство других участников покупают, и покупая, когда большинство продает. Точно так же предприниматели и потребители, не разделяющие расистских или сексистских предрассудков своих собратьев, могут получить дополнительную прибыль, порывая с этими предрассудками и вступая в обмен с людьми вопреки господствующим социальным нормам. Именно благодаря большему пространству, предоставляемому основанными на уходе институтами для такого рода независимых действий, эти институты, не будучи полностью свободными от эффектов «привязки» и зависимости от траектории, тем не менее проявляют склонность к таким эффектам, вероятно, в меньшей степени, чем мажоритарная альтернатива.

Препятствия, мешающие совещательной демократии предоставить обещанные от ее имени коммуникативные выгоды, вероятно, отражают проблемы, неотъемлемо присущие совещательным демократическим структурам как таковым. Приводившаяся выше аргументация не означает, что некие искусственные ограничения не дают функционировать совещательным институтам. Напротив, возражение состояло в том, что центральный для совещательной демократии регулятивный идеал может быть несовместим с целями, которых она стремится достичь. Если сравнивать с установлениями, основанными на принципе ухода, и в частности с рынками, то попытки сделать общественные институты более совещательными могут приводить к сокращению пространства, качества и сложности социальной коммуникации. Эти дефекты в равной степени релевантны в контексте моральной аргументации, выдвигаемой в пользу большей опоры на принцип демократического высказывания.

Главный моральный аргумент в пользу совещательной демократии состоит в том, что скорее она будет отражать этические нормы справедливости, чем торг и переговоры в рамках рынках или подобных рынку структур, поскольку она обеспечивает членам «исключенных» групп, в том числе беднякам и всевозможным культурным меньшинствам, то, что их взгляды будут учтены на публичной дискуссионной площадке и выслушаны с таким же уважением, как и прочие (Young, 1990, 2000). Однако, как показало вышеизложенное обсуждение, даже при «наиболее благоприятных» сценариях сочетание проблем, связанных со знанием, и отсутствия необходимых стимулов блокирует тот самый процесс коммуникативной рациональности, который хотели бы усилить сторонники совещательной демократии. На практике же примеры совещательности в «реальном мире» скорее всего будут работать еще хуже, чем можно судить на основе вышеприведенных аргументов, поскольку невозможно ожидать, чтобы все население приняло реальное участие в соответствующем процессе принятия решений ввиду логистической невозможности предоставления форума достаточно большого, чтобы удовлетворить требованию, согласно которому все, кого затрагивает решение, были бы в состоянии участвовать в его принятии.

Любая работоспособная форма совещательной демократии неизбежно будет по своему характеру представительной, а не демократией прямого участия, и поэтому не сможет отражать во всех подробностях взгляды и ценности огромного большинства населения независимо от того, являются ли входящие в него индивиды членами «включенных» или «исключенных» групп. Следовательно, непонятно, почему коммунитаристы считают, что совещательная демократия более уважительно относится к взглядам бедняков и меньшинств, чем основанные на уходе альтернативы, такие как рынки. Хотя спектр возможностей, открытых для бедных и членов исключенных групп, меньше, чем для более благополучных, все же решения, которые они могут принимать – например выявление более высокооплачиваемых возможностей занятости или источников более дешевых товаров, – в большей степени будут иметь решающее влияние на их жизнь, чем надежда на далеких представителей и периодически предоставляемый шанс проголосовать на выборах. Поскольку взгляды каждого индивида поступают в качестве исходных данных в систему цен посредством принимаемых ими регулярных и разнообразных решений о купле и продаже, рынки не ограничены рамками совещательного форума. Более того, именно потому что рынки не полагаются на решения большинства, они с гораздо большей вероятностью будут стремиться обслужить интересы меньшинств и культурные ниши. Структуры совещательной демократии по сравнению с рынками предоставляют большинству одновременно и слишком мало, и слишком много власти. Слишком мало, потому что подавляющее большинство людей имеют слишком мало возможностей, чтобы влиять на содержание политической программы действий. И слишком много, потому что, как только политическая программа действий утверждена находящимися у власти представителями, позиция большинства будет навязываться силой вопреки желаниям несогласного меньшинства.

Разумеется, можно доказывать, что неравенство в покупательной способности показывает, что классические либеральные институты не обеспечивают людям того уважения, которого они заслуживают. Вопрос о том, действительно ли равное уважение может служить подходящим критерием справедливости и что именно вытекает из этого понятия, будет более подробно рассмотрен в главе 5. Но для нынешних целей важно то, что из-за продемонстрированных выше препятствий институты совещательной демократии могут оказаться не в состоянии достичь цели обеспечения равного уважения. Шаг от принципа конкурентного ухода в сторону совещательной демократии является шагом от положения, в котором как бедные, так и богатые, как «включенные», так и «исключенные» индивиды могут оказывать решающее влияние на размещение ресурсов – хотя богатые при этом будут обладать более широким набором возможностей, – в направлении ситуации, в которой огромное большинство людей не оказывают никакого или почти никакого личного влияния на выбор, осуществляемый от их имени. Большее равенство между богатыми и бедными идет рука об руку с большим неравенством между людьми в целом, с одной стороны, и ограниченным числом «представителей», которые могут обладать большей властью над размещением ресурсов, чем кто-либо прежде.

Одна из линий защиты моральной аргументации в пользу совещательности от возражений, подобных приведенным выше, тесно связана с работами Янг (Young, 2000). Признавая, что прямое представительство разнообразных интересов на демократическом форуме логистически невозможно, Янг возражает на это, что если понимание того, что представляет собой надлежащее представительство, претерпит необходимые изменения, то интересы того или иного множества людей, включая членов исключенных меньшинств, могут найти соответствующее отражение. Хотя в условиях демократии представители действительно не могут говорить «как народ», они, тем не менее, могут говорить «за народ», и в частности за тех, кто подвергается различным формам эксклюзии и угнетения. Чтобы говорить «как народ», потребовалось бы, чтобы индивиды буквально «говорили за себя» или, в самом крайнем случае, имели общие интересы и мнения со своими представителями. Но чтобы говорить «за народ», требуется всего лишь, чтобы представители признавали разнообразие опыта, имеющегося в их обществе. Согласно этому взгляду, человеку не нужно быть бедняком, женщиной или геем, чтобы выступать от имени тех, кто принадлежит к соответствующим социальным группам. Представительство при этом не обязательно ограничивается избранными политиками, но может включать роли, играемые представителями различных гражданских ассоциаций, таких как организации, борющиеся за права женщин и гомосексуалистов. Таким образом, с точки зрения Янг, хотя структуры совещательной демократии несовершенны, они предлагают лучшие перспективы обеспечения того, чтобы интересы «исключенных» групп получили должное уважение, чем если бы последним была предоставлена возможность самим о себе позаботиться в рамках рынков и других несовещательных форумов.

Трудно, однако, понять, каким образом предложенное Янг «решение» может быть адекватно проблемам, о которых идет речь. Как пишет Теббл (Tebble, 2003: 205), если согласиться с утверждением сторонников «критической теории», таких как Янг, что общинные идентификации и интересы являются не более фиксированными или «предзаданными», чем аналогичные характеристики индивидов, то любая форма представительства является проблематичной с моральной точки зрения. Говорить, что некто публично выступает за интересы бедных, женщин или геев, – значит исходить из посылки, что такие группы имеют идентифицируемые общие интересы. Но если имеющиеся у людей ощущения идентичности, а также ценности и предпочтения являются пересекающимися и находятся в постоянном изменении, нельзя утверждать, что существует такого рода общая идентичность. Личность, которая имеет характеристики «гея», может по множеству других параметров отличаться от многих других, кто оказался разделяющим с нею этот конкретный аспект идентичности. Например, они могут отличаться по признакам дохода, расы, религии, регионального и культурного окружения. Что еще более важно, составляющие элементы того, что значит «быть геем», сами могут эволюционировать в разнообразных и непредсказуемых направлениях. В этом контексте демократическое представительство всегда будет отражать очень специфические представления соответствующих представителей и может иметь тенденцию приписывать однородные и стереотипные точки зрения всем членам соответствующих «общин».

Более того, предпочитать представительный вариант совещательности означает лишать оснований претензию, что демократия создает условия для социального обучения, поскольку когда политики представляют других, понимание ими взглядов своих избирателей предшествует участию в обсуждении содержания этих взглядов (Ryfe, 2005). И даже в том практически невероятном случае, если они действительно выражали взгляды разнородных избирателей до начала обсуждения, политики, которые меняют свое мнение в ходе дискуссии с другими представителями, перестают представлять общину, которая их выдвинула, – ведь это не сами избиратели вовлечены в процесс аргументирования и обучения. В той мере, в какой политики меняют свои взгляды вследствие обсуждения, это служит лишь увеличению разрыва в знании между ними и теми, кого они представляют.

Данная трудность не сильно облегчается, когда политические представители являются членами гражданских объединений, таких как организации, занимающиеся защитой прав женщин или гомосексуалистов. Есть все основания полагать, что представители таких групп обладают лишь очень ограниченным, частичным пониманием ценностей, нужд и идентичности их членов. То, что люди вообще вступают в такие организации – а большинство женщин и геев этого не делают, – скорее отражает характер самого демократического процесса. На деле те, кто достаточно мотивирован для присоединения к такого рода коллективным действиям, могут представлять собой нерепрезентативную выборку, приверженную очень специфической интерпретации того, что представляет собой женская или гомосексуальная идентичность. Напротив, многие из тех, кто имеет характеристики «гея» или «женщины», но кто при этом не связывает себя ни с какой конкретной интерпретацией этой идентичности, скорее всего будут недостаточно представлены. Голосование – довольно грубый механизм, требующий, чтобы вопросы были упакованы в упрощенном виде, чтобы их можно было решить на основе правила большинства. В силу самой природы этих процедур люди будут рассматриваться скорее как однородные, стандартизованные «общины», чем более утонченным и учитывающим разнообразие образом. Теббл (Tebble, 2003: 206) приходит к выводу: основание для сомнения в том, что совещательная демократия сможет достичь заявленной цели, т. е. обращаться с должным уважением с «находящимися в иной ситуации другими людьми», состоит «не в том, как

Конец ознакомительного фрагмента.