Чтение онлайн

Когда живая Исида предстала перед Цезарем во всей своей божественности, на его глазах словно начали разыгрываться эпизоды мифов с участием многоименной богини в одном прекрасно поставленном театральном действии, наполненном смыслом и намеками, которые только пределы интеллекта Цезаря не позволили бы их понять. Важной деталью свадебной церемонии был того или иного рода покров на голове невесты или вуаль на ее лице. Эта традиция восходит по меньшей мере к VI веку до н. э. Когда жених снимал покров, у греков и римлян это означало, что новобрачная отдает ему девственность. Но для этих культур совершенно чуждым было, если женщина сама снимала накидку перед незнакомым ей мужчиной. Поэтому жест Клеопатры, содержащий в себе явный намек, служил своего рода приглашением к близости или альянсу.

Когда Клеопатра сбросила плащ, она, вероятно, осталась в верхней одежде из тончайшей ткани, которую обожали Птолемеи, — от прозрачных вуалей Арсинои II до таких же одежд Фискона, чье тучное телосложение привело в ужас римских гостей. Стоявший перед Клеопатрой римлянин увидел, как «белые груди ее сияют под тканью сидонской» [162] , и, если верить родившейся в те далекие времена побасенке, он воспылал желанием, как и сама египтянка.

Клеопатра, безусловно, очень понравилась Цезарю, хотя, по существующим ныне представлениям, она не была такой уж красавицей, если судить по изображениям на монетах, где ей умышленно приданы утрированные мужские черты, чтобы продемонстрировать: она вполне может соперничать с представителями сильного пола. Как элемент пропаганды, которым пользовались ее предшественницы Хатшепсут, Нефертити и Клеопатра III, мужские черты на портретах Клеопатры VII тем не менее служили дополнением к двусмысленному утверждению, что «красота этой женщины была не тою, что зовется несравненною и поражает с первого взгляда» [163] . Это означало, что она была не то чтобы не красивой, а просто находились женщины, соперничавшие с ней по красоте. Если в том же самом древнем источнике говорится, что Клеопатра могла полагаться на свое «чарующее обаяние» [164] , то в другом подчеркивается, что она «была женщиной исключительной красоты и в расцвете молодости поражала своим очарованием. Видеть и слушать ее доставляло огромное удовольствие, она обладала способностью покорить любого, даже пресыщенного любовью мужчину, чьи лучшие годы уже позади. Поэтому, решив, что роль, которую она играет, обязывает ее встретиться с Цезарем, она доверила своей красоте все свои претензии на трон» [165] .

Дошедшие до нас скульптурные портреты Клеопатры служат доказательством ее легендарной красоты, хотя из-за отсутствия на них надписей возникают сомнения, она ли это на самом деле, поскольку существуют лишь три известные статуи женщин из птолемеевской династии, имеющие идентифицирующие надписи. Хотя на известном бюсте египетской царицы в высокой синей короне из Эль-Амарны нет указаний, кому он принадлежит, никто пока не сомневался, что это Нефертити. Таким же образом по характерным чертам и иконографии, как правило, можно идентифицировать изображения Птолемеев, в том числе самой Клеопатры VII.

Но даже если признать, что она была красивой, то представления о красоте на протяжении истории существенно менялись от рубенсовских толстушек до модниц-худышек, от носов длинных и с горбинкой до коротких и курносых, и древний идеал красоты, кажется, далек от нынешнего деланного гламура. Некая гетера на античной греческой вазе, смотрящаяся в зеркало с надписью «Она красивая», не представляет ничего особенного для современного глаза, как и легендарная Гетера Фрина, столетиями считавшаяся несравненной красавицей. Пракситель ваял с нее свою знаменитую, поражавшую всех Афродиту, хотя у этой скульптуры, мягко говоря, не очень привлекательное лицо, которое затмевают эстетические качества, присущие скульптурным портретам Клеопатры, по крайней мере с точки зрения западной женщины XXI века.

Само собой разумеется, внешность Клеопатры стала темой многочисленных комментариев. Одна писательница утверждала, что она была «прелестной ни по стандартам ее времени, ни нашего» [166] . По поводу одной из мраморных голов Клеопатры другая ученая пишет, что «хотя этот портрет не льстит ей, в нем видно близкое сходство с Александром Великим» [167] . Но, по мнению комментаторов-мужчин, та самая скульптурная голова «передает ее красоту» [168] , она «гораздо красивее, чем профиль на монетах, и отражает личность великой царицы» [169] . Что касается самих монет, то некоторым экспертам они дали повод заявить, что «египетская царица Клеопатра VII, прославившаяся своей привлекательностью, изображена с отеком на шее — признаком зоба» [170] . И вообще спектр мнений весьма широк: так, М. Хеймер считает, что на монетах изображен некто, очень похожий на мужчину в женской одежде, Р. Гёрлинг пишет, что это «злая, крючконосая карга», а Г. Гудшо находит ее лицо «привлекательным» и «лучезарным».

Несмотря на такое разнообразие суждений о физической красоте Клеопатры, античные источники соглашаются в том, что у нее был сильный, волевой характер. Говорили, что «обращение ее отличалось неотразимою прелестью, и потому ее облик, сочетавшийся с редкою убедительностью речей, с огромным обаянием, сквозившим в каждом слове, в каждом движении, накрепко врезался в душу» [171] . Она была также наделена голосом, самые звуки которого «ласкали и радовали слух» [172] , в отличие от высоких голосов большинства женщин, столь несвойственных для мужской «нормы», из-за чего мужчины испытывают неудобство. И едва ли Клеопатра разделяла мнение, что «молчанье — украшенье женщин» [173] .

Побывав во многих местах Греции, Италии и Сирии, также знакомых Цезарю, Клеопатра могла свободно говорить на любую тему культуры и политики. А ее «язык был точно многострунный инструмент, легко настраивающийся на любой лад — на любое наречие, так что лишь с очень немногими варварами она говорила через переводчика, а чаще всего сама беседовала с чужеземцами — эфиопами, троглодитами, евреями, арабами, сирийцами, мидийцами, парфянами… Говорят, что она изучила и многие языки, тогда как цари, правившие до нее, не знали даже египетского, а некоторые забыли и македонский» [174] . Хотя нет никаких свидетельств, что она знала латынь, кажется маловероятным, что она не понимала язык тех, кто встретился ей на жизненном пути, ибо не все римляне могли говорить по-гречески. Однако известно, что Цезарь, обучавшийся риторике на греческом и латыни, разговаривал на греческом, языке ученых мужей.

Современные психиатры утверждают, что у Клеопатры были пограничные психологические отклонения, и «как представляется, ей больше всего соответствует определение самовлюбленного человека» [175] ; но с рождения ее воспитывали как богиню, и нет ничего удивительного в подобных проявлениях у потомка Александра и трехсотлетней династии монархов, верящих в свою божественность и служивших объектом поклонения. Твердая уверенность, вселенная в Клеопатру такой верой, была явно притягательной: Цезарь, должно быть, восхищался ее молодостью, энергичностью и бесстрашием, наглядно продемонстрированными тем, как она проникла к нему, вдохновленная, вероятно, его получившими широкую известность прорывами сквозь ряды противника. Так, всего годом раньше Цезарь прорвался сквозь блокаду помпеевского флота в Адриатике, когда пустился в плавание «сам, ночью, втайне, один, закутавшись в плащ, на маленьком суденышке» [176] , как она сейчас.

Несмотря на разницу в возрасте, двадцатидвухлетняя гречанка-фараон мало чем отличалась от пятидесятидвухлетнего римского полководца, годившегося ей в отцы. Его скульптурные портреты изображают человека, внешне не похожего на Авлета, но при всем их различии они имеют схожие черты характера. Они оба порывисты, прагматичны и, когда нужно, совершенно безжалостны.

Родившегося в 100 году до н. э. Гая Юлия Цезаря — его имя произносится так же, как немецкое «кайзер», являющееся от него производным, как и русское «царь», — назвали в честь его отца, бывшего важным должностным лицом. Семья принадлежала к знатному патрицианскому роду, который посредством династических браков приумножил свое состояние и добился высокого социального статуса. Получивший образование от воспитателя, который сам изучал греческую и латинскую риторику в Александрии, молодой Цезарь стал способным поэтом и писателем. Из карьерных соображений он разорвал свою первую помолвку и вступил в более выгодный в политическом отношении брак с Корнелией, дочерью влиятельного государственного деятеля Луция Корнелия Цинны. В 76 году до н. э. родилась их единственная дочь Юлия.

Учившийся сначала на жреца, Цезарь стал юристом. После командирования на Восток, в Вифинию, что недалеко от Понта, он вернулся увлеченный эллинистической модой. Говорили, что «и одевался он по-особенному: он носил сенаторскую тунику с бахромой на рукавах и непременно ее подпоясывал, но слегка: отсюда и пошло словцо Суллы, который не раз советовал оптиматам остерегаться плохо подпоясанного юнца» [177] .

Известность Цезарь приобрел своим красноречием. После того как один мастер ораторского искусства с Родоса поставил ему голос, Цезарь стал великим оратором, умевшим жестами подчеркнуть важные моменты в речи. Он произвел впечатление даже на крайне критически настроенного Цицерона. «Как? — вопрошал он. — Кого предпочтешь ты ему из тех ораторов, которые ничего не знают, кроме своего искусства? Кто острее или богаче мыслями? Кто пышнее или изящнее в выражениях?» [178]

Направляясь на Родос на учебу, Цезарь попал в руки сицилийских пиратов. Они потребовали выкуп в двадцать талантов. Сказав, что они дешево его ценят, он предложил за себя пятьдесят талантов, но пригрозил разыскать их после освобождения и расправиться с ними. Эти слова рассмешили разбойников, и они отпустили Цезаря, когда получили выкуп. К несчастью для них, двадцатишестилетний Цезарь не шутил и сделал все, чтобы сдержать слово. Он снарядил несколько кораблей, догнал пиратов и казнил их традиционным римским способом, но прежде чем распять разбойников, приказал перерезать им горло, чтобы облегчить страдания за хорошее обращение с ним.