Чтение онлайн

Помимо одной помолвки и женитьбы на Корнелии и Помпее, он потом еще состоял в браке с Кальпурнией, дочерью влиятельного и очень состоятельного Луция Кальпурния Пизона. Он также долгое время поддерживал отношения с Сервилией, матерью молодого и пламенного республиканца Брута, и вообще «на любовные утехи он, по общему мнению, был падок и расточителен. Он был любовником многих знатных женщин — в том числе Постумии, жены Сервия Сульпиция, Лоллии, жены Авла Габиния, Тертуллы, жены Марка Красса, и даже Муции, жены Гнея Помпея» [192] . Жены его ближайших коллег служили ценным источником информации для него. Он развелся со своей второй женой Помпеей из-за того, что у нее якобы был любовник. Его попытка проникнуть в дом Цезаря, переодевшись женщиной, вызвала такой скандал, что, по словам Цезаря, ему ничего не оставалось, как расторгнуть брак, потому что на жену Цезаря «не должна падать даже тень подозрения» [193] .

Сам не связанный подобными условностями, Цезарь, как говорили, имел детей даже в Галлии. Его солдаты так гордились репутацией своего предводителя, что, когда возвращались в Рим, маршировали под мелодию любимой песенки:

В Испании он познакомился со многими местными женщинами в компании своего начальника штаба, такого же женолюба, как и он сам. Ходили упорные слухи, что Цезарь, когда находился в Вифинии, даже имел интимную связь с ее царем Никомедом. Цицерон цинично поведал, «как царские служители отвели Цезаря в опочивальню, как он в пурпурном одеянии возлег на золотом ложе и как растлен был в Вифинии цвет юности этого потомка Венеры» [195] . Его легионеры изрядно позабавились по этому поводу, как и молодой поэт Катулл, который, как писал историк Майкл Грант, назвал Цезаря «Ромулом, любящим мужчин», за что по настоянию отца ему пришлось извиняться.

И все же несмотря на то, что Цезарь приобрел репутацию «мужа всех жен и жены всех мужей» [196] , большинство римлян, наверное, хорошо запомнили, как был соблазнен их замечательный полководец. Утверждая, что Клеопатра «тайно от цезарских глаз пробралась во дворец Эмафий-ский; это Египта позор, <…> Рима распутная смерть» [197] , они упускали из виду тот факт, что она просто вернулась к себе домой. Раздувая тему «развратной царицы», они отзывались о ней как о «женщине, состарившейся среди своих рабов» [198] , говорили, что «она была так развратна, что часто проституировала, и обладала такой красотой, что многие мужчины своей смертью платили за обладание ею в течение одной ночи» [199] . Не желая проходить мимо столь сенсационных фактов, современные историки продолжают утверждать, что Клеопатра «обладала даром гетеры и мастерски пользовалась им» [200] .

Хотя замечание историка Б. Уоттерсона в его книге «Дом Гора в Эдфу», что Клеопатра «хотела, торгуя своим телом, добиться политических целей», совершенно несправедливо в отношении Цезаря или любого другого лидера, политические вопросы матримониального содержания, конечно, стояли на повестке дня в ту ночь. Вполне возможно, что Цезарь хотел последовать примеру своего предка, троянского Энея, родоначальника Рима, чей бурный роман с Дидоной, основательницей Карфагена, привел к союзу, основанному на соединении сердец. Его, бесспорно, влекло к Клеопатре то обстоятельство, что она была одной из немногих оставшихся в живых потомков Александра Великого [201] . Как выдающийся филалександротат,«возлюбивший Александра», Цезарь, несомненно, строил планы в отношении не менее притягательного потомка своего героя. Поскольку тема будущих династий вполне могла возникнуть в ходе разговора Цезаря и Клеопатры с глазу на глаз, их тянуло друг к другу в силу случайно сложившихся обстоятельств, и они, изолированные во дворце от внешнего мира, за одну ночь стали самыми близкими союзниками.

Убедившись во всех способностях и достоинствах Клеопатры, Цезарь отменил все распоряжения Помпея о ее отстранении от трона, и до наступления утра она была полностью восстановлена в своих правах. Поскольку Цезарь сам заявляет, что он «всячески старался в качестве общего друга и посредника уладить спор между царем и царицей» [202] , многие историки сомневаются, что у него была романтическая привязанность к ней. Для доказательства они ссылаются на то, что он редко упоминает ее в своих записках — только два раза по имени, и то в третьем лице. Но в этом случае игнорируется другой факт: Цезарь всегда писал от третьего лица и в таком же объективном стиле. Поскольку все им написанное служило пропагандистским целям, сентиментальная проза была бы совершенно неуместной, и он никогда не предавался эмоциям в своем труде.

Поэтому о чувствах Цезаря к Клеопатре следует судить по его действиям, а они говорят о многом. Прекрасно зная, что александрийцы не хотят ее возвращения, поскольку Потин настроил их на этот лад, а силы Птолемея XIII, превосходящие римские, только придали им уверенности, Цезарь пошел на большой риск, вернув ей трон. Когда на следующее утро ее брат явился к Цезарю во дворец и увидел свою презренную сестру в обществе римлянина, то пришел в такую ярость, что выбежал из дворца, сорвал с головы диадему и швырнул на пол. Подстрекаемый Потином, фараон кричал, что его предали, и взбудоражил предсказуемых александрийцев, которые снова настроились штурмовать дворец.

Но на этот раз Клеопатре не пришлось бежать из дома, гонимой толпой, ее спасло прославленное красноречие Цезаря. Выйдя со спокойным видом к толпе, он театральным жестом достал завещание Птолемея XII, несомненно, найденное с помощью Клеопатры предыдущей ночью. По-гречески, без запинки он зачитал содержание, из которого следовало, что брат и сестра должны править вместе, и Авлет просил Рим быть гарантом, его воля будет исполнена, а он, Цезарь, как римский консул, намерен выполнить волю покойного царя.

В качестве арбитра семейного спора Цезарь объявил, что брат и сестра будут совместно править Египтом, и, более того, руководствуясь своим решением, заверил общественность, что двое других детей — младший Птолемей и Арсиноя — будут совместными правителями Кипра. Хотя Рим лишь десятью годами ранее завладел островом, Цезарь сейчас возвращал его Птолемеям. Эта уступка вызвала взрыв негодования в Риме, но позволила выиграть время и заложить основу власти в городе. Этот шаг также показал Клеопатре, как можно по указанию одного человека быстро вернуть бывшие птолемеевские территории.

Хотя Птолемея XIII и Потина вовсе не устраивало такое решение династического вопроса Цезарем, общественность осталась довольна. Была устроена грандиозная церемония по случаю восстановления монархии и создания формального союза между Клеопатрой VII и Птолемеем XIII как соправителями и предположительно будущими мужем и женой в соответствии с трехсотлетней птолемеевской традицией. Документальные свидетельства отсутствуют, но в этом нет ничего удивительного, ибо, хотя у Птолемеев брачные контракты действительно существовали, не было надобности проводить религиозную церемонию ради легализации египетского брака. Для этого даже не обязательно было жить вместе. Как отмечалось в одном тексте II века до н. э., «мне достаточно сесть рядом с Таной, чтобы она стала моей женой» [203] . Присутствие Птолемея XIII на праздновании ограничилось лишь тем, что он просто сидел вместе с Клеопатрой. Хотя он, его младший брат Птолемей и их сестра Арсиноя формально были признаны Римом монархами, все трое понимали, что власть принадлежит их презренной сестре и ее новому другу Цезарю, партнерам во всех смыслах слова.

Итак, Клеопатра снова начала царствовать и главенствовать на церемониях, проводившихся во дворце. Расширявшийся при каждом поколении монархов за триста лет со времени основания города Александром, дворец Авлета и его преемников стал известен во всем мире легендарным великолепием. Вокруг дворца раскинулись широкие площадки с колоннадами, украшенными полутораметровыми сфинксами из гранита и диорита, имевшими черты лица Авлета; окна из полупрозрачного стекла выходили в сторону моря, и шум прибоя разносился по просторным залам.

Пиршество происходило под зорким взглядом двух золотых орлов птолемеевского дома. Они восседали на самой высокой части крыши, поддерживаемой агатовыми колоннами,

Сверкающий белый камень доставлялся с территории современной Турции, зеленый с белыми прожилками мрамор — с Пиренеев, желто-белый — из Западной Галлии и по крайней мере две разновидности — из Греции. Мраморные и алебастровые плиты покрывали пол, и хотя стояло прохладное лето, римлянам приходилось проявлять особую осторожность, потому что их подбитая гвоздями форменная обувь абсолютно не годилась для такой поверхности, и случалось, что при несении службы, поскользнувшись, они падали [205] . Из арабского оникса, афганской ляпис-лазури, бирюзы, привезенной с Синая, и нового модного пурпурного порфира из египетской пустыни на полу были выложены мозаичные картины в македонском стиле на мифологические и бытовые сюжеты, например с изображением небольшого терьера в красном ошейнике, сидящего перед опрокинутым кувшином с вином. Мраморные стены сверкали инкрустацией из драгоценных камней, золотыми листьями и вкраплениями цветного стекла. На стенах, выкрашенных киноварью, были тщательно выписаны городские пейзажи и парки, перемежавшиеся с панелями из слоновой кости и дверями, декорированными панцирями индийских черепах, усыпанными сверкающими зелеными изумрудами. Великолепие внутреннего убранства дополняли фамильные портреты, украшенные драгоценными камнями скульптуры членов царской семьи и богов из мрамора и бронзы, соседствовавшие с предметами старины фараоновского периода.