Клеопатра
Шрифт:
Клеопатра как всегда поспела вовремя. Она вообще обладала ценной способностью рожать детей именно тогда, когда это было нужно. Цезарион родился почти день в день с началом летнего разлива Нила, фактическим и символическим открытием сезона изобилия. Томительное ожидание сменилось бурной радостью, когда русло великой реки набухло, готовое выплеснуть на поля свои мутные зеленые воды. Пришла пора винограда, инжира и дынь. Пчелиные соты наливались медом. Приближались празднества в честь Исиды, самые важные в египетском календаре. Считалось, что Нил разливается, переполняясь слезами всемогущей богини. В эти дни народ приносил дары своей царице, и почетная обязанность давала придворным лишний повод для интриг и соперничества. Со всего Египта к дворцу прибывали лодки, груженные цветами и фруктами. Прошло двести пятьдесят лет с тех пор, как величайшая из предшественниц нынешней правительницы провозгласила себя Исидой во плоти, и вот теперь Клеопатра с младенцем Цезарионом была готова предстать перед своим народом как новое воплощение богини. Ни одно божество в Египте не почитали так, как Исиду. Считалось, что она создала алфавит (и египетский, и греческий), отделила небо от земли, зажгла солнце и луну. Благая и безжалостная, Исида сотворила порядок из хаоса. Она была утешительницей страждущих и одновременно богиней войны, повелительницей грома и морских волн. Она могла исцелять больных и воскрешать мертвецов. Она покровительствовала влюбленным, благословляла браки, помогала разрешиться от бремени, внушала детям и родителям любовь друг к другу, берегла домашний очаг. Она миловала, защищала, даровала надежду. Она была матерью всего человеческого рода и – как любая мать – творила свое повседневное волшебство, не прибегая к ярким внешним эффектам.
Культ Исиды, которую почитали все без исключения подданные Клеопатры, был надежной основой для единства двух культур. В стране, у жителей которой нередко было два имени, египетское и греческое, древняя богиня сделалась не только религиозной, но и национальной святыней. В ее образе слились Венера, Гера, Деметра, Афина и Афродита. Храмы богини возвышались по всей Александрии; ее терракотовые статуи украшали дома многих горожан. Правда, у иностранцев властное и чувственное женское божество вызывало оторопь. Римский мир отчаянно сопротивлялся чужеродному верованию, занесенному александрийскими купцами. Сам Цезарь запретил пускать в город жрецов Исиды. Ее первый храм появился на Капитолийском холме еще в восьмидесятом году до нашей эры. Во времена Клеопатры его не раз сносили и отстраивали вновь. Трепет перед богиней был столь силен, что, когда в пятидесятом году храм в очередной раз решили снести, ни один каменщик не взялся за топор. В результате консулу пришлось прилюдно каяться: снять тогу и бичевать самого себя.
Трудно сказать, что произошло раньше: то ли царицы из рода Птолемеев решили использовать культ грозной богини, чтобы укрепить свою власть, то ли, сделавшись покровительницей правящего дома, Исида обрела черты воительницы и властительницы[23]. Как бы то ни было, она воплощала равноправие полов. Согласно некоторым источникам, Исида сделала женщин равными мужчинам. Ну чем не Клеопатра? В честь рождения Цезариона молодая мать приказала отчеканить монеты, на которых он был изображен в виде Гора, сына Исиды (такой образ годился для обеих культур. Младенец на монете с таким же успехом мог быть Эротом, сыном Афродиты). Дальнейшие события лишь укрепили связь Клеопатры с Исидой, чью роль она исполняла не в пример другим Птолемеям буквально и последовательно. На официальных церемониях царица появлялась в облачении богини: льняном плиссированном платье и мантии с радужными полосами, обернутой вокруг бедер и левого плеча и скрепленной на груди, надевая под них удобный греческий хитон. Шею Клеопатры оплетало ожерелье в несколько рядов, голову венчала диадема или, в особенно торжественных случаях, древняя корона фараонов с перьями, солнечным диском и коровьими рогами. Спустя сорок семь лет место матери-Исиды займет другая мать, но изображать ее будут так же.
Материнство не только упрочило власть Клеопатры, – что ни говори, а народ предпочитал видеть в своей владычице мать, а не роковую женщину – но и укрепило ее связи со жреческим сословием, получившим от нее немалые привилегии. В этом царица пошла по пути своего отца. Даже в изгнании Авлет строил храмы и не забывал задабривать жрецов. Они имели большое влияние на простой народ и исподволь вмешивались в государственные дела. В ту эпоху храмы были не только религиозными, но и экономическими центрами, и греческая бюрократия то и дело пересекалась с египетским клиром. Министр финансов мог одновременно отвечать за кормление священных животных, а сборщик податей при храме торговать тростником. Высокопоставленные служители мемфисских храмов все как один были богатыми купцами или важными сановниками при дворе Клеопатры. Жрецы выполняли роли судей и нотариусов, храмы нередко становились мануфактурами, школами, биржами. Туда приходили заключить сделку, показаться лекарю, занять мешок зерна. В сорок шестом году Клеопатра даровала право укрытия храму Исиды, а в конце своего правления – синагоге в южной дельте (хотя нельзя исключать, что это был не совсем дар. Евреи считались хорошими солдатами, а царица как раз собирала армию). Беглеца, попросившего убежища в храме, не могли выгнать или выдать властям. Последняя надежда для изгоев, объявленных вне закона. Кроме того, жрецы давали деньги в рост; случалось, что и самим Птолемеям.
На плечах жрецов лежала забота о наблюдениях за разливами Нила, от которых без преувеличения зависела жизнь всей страны. Река могла щедро одарить, а могла наслать мор. Разлив на семь метров означал грядущие бедствия. На шесть с половиной сулил хороший урожай. Разлив на пять с половиной метров оставлял на берегу толстый слой синевато-серого ила, верный признак того, что грядут тяжелые времена. Безумие, охватившее весь Египет в сорок седьмом году, не миновало и его реку. Во время путешествия Клеопатра видела своими глазами: уровень воды катастрофически низок. В результате Нил разлился всего на два метра; то был самый плохой показатель за всю историю (засуха означала скорый экономический коллапс и новый мятеж не позже осени). От египетской реки зависели судьбы целого государства и каждого его жителя. Один египтянин заключил со своей матерью договор, что будет снабжать ее зерном, маслом и солью, пока уровень воды не дойдет до определенной отметки; тогда наступит ее черед заботиться о его закромах. В каждом прибрежном храме была шкала для измерения уровня воды, и жрецы неустанно следили за ним, ежедневно сравнивая результат с показаниями прошлых лет. Так чиновники Клеопатры могли прикидывать размер будущего урожая и определять величину податей. Египтяне обожали всяческие подсчеты, измерения и сравнения. Не удивительно, что они так продвинулись в геометрии. Стремление во что бы то ни стало зафиксировать все происходящие события дало толчок развитию исторической науки, хотя ее, конечно, трудно назвать точной. Сама Клеопатра видела свое предназначение и почетную обязанность в том, чтобы досыта кормить народ. Царица не зря носила титул Владычицы Изобилия; она твердо прегрождала путь голоду, не пуская его к своим подданным. Существовавшая тогда экономическая система не позволяла делать большие запасы. В тяжелые времена Клеопатре ничего не оставалось, как только открыть царские амбары. «Пока я царствовал, никто не голодал», – писали на стенах храмов в память об умерших правителях. Античная пропаганда руководствовалась теми же целями и принципами, что и современная. Связь между желаемым и действительным подчас оказывалась совершенно эфемерной, если вовсе существовала.
К середине сорок седьмого года Клеопатра полностью избавилась от неверных царедворцев и опасных родственников. Волнения улеглись, страна успокоилась, но у царицы все равно хватало дел. «Тот, кто знает, сколько слов правителю приходится прочесть и написать за день, не станет наклоняться, чтобы подобрать с земли корону», – сетовал один из монархов того времени. Государство Птолемеев отличал бюрократический аппарат чудовищных размеров – прямое следствие богатой папирусами письменной культуры, централизованной экономики и маниакальной страсти к бесконечным переписям и пересчетам. Греческий историк Диодор составил распорядок дня типичного эллинистического монарха, такого, как Клеопатра. День начинался с чтения посланий, приема гонцов со всей страны и отчетов чиновников о текущем положении дел. Царица принимала жрецов и посланников соседних государств. Если они пребывали в добром здравии, и дни их ничто не омрачало, то и она – в соответствии с принятой тогда официальной формулой – встречала утро в добром расположении духа. Потом наступало время принятия решений. Клеопатра диктовала писцам указы и подписывала их, порой обходясь одним именем, а иногда ставя под ним властное «Быть по сему». Лишь покончив с неотложными делами, она могла принять ванну, одеться, привести себя в порядок и совершить возжигание в честь богов. Вскоре наступал час приема просителей. Бесконечные отупляющие аудиенции были сущим мучением; случалось, цари засыпали посреди очередного разбирательства. Обязанности Клеопатры почти не отличались от добродетелей Исиды: она вершила суд, командовала армией и флотом, решала экономические проблемы, вела переговоры с соседними державами, надзирала за храмами, устанавливала цены, составляла графики сева, распределяла семена, следила, чтобы каналы чистили вовремя, а в амбарах не переводилось зерно. Она была судьей, первосвященником, царицей и богиней. Порой – и день ото дня все чаще – Клеопатре приходилось брать на себя обязанности собственных министров. Она управляла армией светских и религиозных чиновников, отвечала за политические и торговые связи Египта с внешним миром. Борьба за интересы государства съедала почти все ее время. Впрочем, как заметил тот самый античный правитель, абсолютная власть полностью поглощает властелина.
Клеопатра располагала огромным разветвленным чиновничьим аппаратом. На местах приказы царицы готовы были исполнить градоначальники и управляющие, деревенские старосты, писцы, мытари и стражники. В столице власть осуществляли диойкеты, исполнявшие обязанности министра финансов и внутренних дел, и целая орда подчиненных. В распоряжении царицы были секретари, сочинители указов, иноземные посланники, философы и, конечно, узкий круг советников. Высшими сановниками становились знатные греки и говорящие по-гречески египтяне: пышный титул и славное имя давали право на вхождение в Круг Ближайших Друзей или в Круг Преемников. Многие советники Клеопатры служили еще ее отцу; она знала их с детства и привыкла безоговорочно им доверять. С некоторыми сановниками – например с диойкетами – ей приходилось постоянно поддерживать связь. Секретарь Клеопатры вел специальный журнал, который она ежедневно просматривала.
В целом государственная машина была громоздкой и неповоротливой, кое-где проржавела, часто буксовала и постоянно грозила выйти из-под контроля. В основе ее существования лежал простой и понятный принцип: Клеопатра собирала подати, а народ их платил. Чтобы подати поступали вовремя, предки царицы установили жесткий контроль за всем, что делалось в государстве; ни в одной другой стране не было столь разветвленного и вездесущего чиновничьего аппарата. Цезарь не уставал поражаться; в Риме тогда вообще не знали, что такое бюрократия. В Египте собирали самые богатые урожаи во всем Средиземноморье. Они позволяли Клеопатре кормить подданных, а значит, удерживать власть. Царские чиновники неусыпно следили за ходом сельскохозяйственных работ. Они распределяли между земледельцами зерно для посева. Крестьяне обязаны были вернуть все до зернышка в сезон жатвы. Получая семена, они давали клятву не использовать их ни для каких других нужд. Купец мог заполнить трюм своего корабля, лишь пообещав, что доставит товар «в целости и без промедления». В предыдущие неспокойные годы владельцы торговых судов привыкли отправляться большими караванами и под надежной охраной. Ладья среднего размера могла взять на борт около трех тонн зерна. По крайней мере две таких ладьи ежедневно требовалось, чтобы прокормить одну только Александрию.
Столь же жесткий и неустанный надзор распространялся на все сферы экономики. Государство Птолемеев чем-то напоминало советскую Россию; оно являло собой пример одной из самых жестких административно-командных систем в истории. Почти вся земля, кто бы ее ни возделывал, – египетские крестьяне, греческие помещики или жрецы – принадлежала короне. Правительственные чиновники распределяли наделы и следили за их использованием. Чтобы спилить дерево, начать разводить свиней, превратить ячменное поле в оливковую рощу, требовалось специальное разрешение. Изощренная, сложная, скрупулезно разработанная система надзора облегчала жизнь надзирателям, но никак не земледельцам. Человека запросто могли отдать под суд за самовольно посаженную пальму (как это произошло с одной чересчур предприимчивой хозяйкой). Бортник не смел перевозить свои ульи из одной провинции в другую, чтобы не путать чиновников. Крестьянам запрещалось покидать деревни и увозить скот во время сбора урожая. Вся земля была расчерчена, вся скотина пересчитана; причем последнюю считали в сезон паводка, чтобы лишнюю свинью или корову было негде спрятать. Плуги и бороны были на счету и на виду. Иметь собственный пресс для отжима масла воспрещалось. Царская стража не жалела сил на поиски ослушников (нарушать запрет дозволялось только жрецам, и то лишь два месяца в году). Государство выдавало специальные разрешения на приготовление пива, выдавало пивоварам ячмень, а покупая у них готовый продукт, вычитала из платы стоимость сырья и аренды оборудования. В результате царская казна получала прибыль как от продажи ячменя, так и от покупки пива. Шелковицу, ивы и акации надлежало сажать в строго определенное время, каналы следовало содержать в идеальном порядке. Царские глашатаи не уставали внушать египтянам: «Никому не дозволено поступать так, как ему хочется, ибо все и так устроено наилучшим образом».
Несмотря на внешнюю неповоротливость, система была весьма эффективной и весьма выгодной для короны. Главные отрасли египетской промышленности – пшеница, стекло, папирус, лен, масло, благовония – были государственными монополиями. Клеопатре они приносили двойную прибыль. Продажа масла казне облагалась пятидесятипроцентным налогом. Потом государство могло перепродать его в три раза дороже. Налогом, собственно, облагалось все, что росло или производилось в стране. Подданные Клеопатры платили налог на соль, дамбы, и пастбища. Хозяева частных бань отдавали треть своих доходов. Рыболовы жертвовали пятую часть каждого улова, виноделы восьмую часть урожая. Шерстяные и ковровые фабрики были государственными. Клеопатра сама владела несколькими мануфактурами, на которых трудились рабыни. Народу царица и вправду должна была казаться всевидящей богиней: любой Птолемей знал, «чего стоит каждый его подданный и чем он занят в этот день».
Подобная система была обречена погрязнуть в злоупотреблениях. В фискальную политику Птолемеев было втянуто множество людей, от диойкетов, сборщиков податей и их помощников до казначеев, секретарей и счетоводов. Они собирали налоги и разрешали споры, не забывая о собственных кошельках. Возможностей нагреть руки было хоть отбавляй. Память о легендарной александрийской коррупции пережила государственную машину Птолемеев и едва не затмила славу самого города. В конечном итоге чиновники Клеопатры приносили столько же вреда, сколько и пользы. У большинства из них были свои фермы и мануфактуры, так что частные интересы нередко затмевали государственные. Устремления управляющих почти никогда не совпадали со взглядами царицы. Жизненные принципы сборщиков податей – не упускавших возможности обложить налогом лишнюю подушку, бочонок меда или тунику из овечьей шерсти – не совпадали с ними вовсе. Между властями на разных уровнях не было согласия. Любая инициатива тонула в бюрократическом болоте. Как отметила исследователь Египта эпохи Птолемеев Дороти Томпсон, Птолемеи тратили невероятно много времени на то, чтобы отыскать дельного чиновника. Бдительного, твердого и честного. С безупречным прошлым. Готового внимательно разбирать каждую жалобу, неустанно бороться с несправедливостью, а разъезжая по стране с инспекцией, «ободрять народ и приводить людей в доброе расположение духа». Нужно ли говорить, что это была от начала и до конца мифологическая фигура? «Выходит, что наш славный чиновник просто не мог не быть плохим», – заключает Томпсон. Соблазн был слишком сильным, жалованье слишком маленьким, система слишком замшелой[24].