Чтение онлайн

В первые годы правления Клеопатре не раз пришлось обращаться к египетским культам. Царица присутствовала при погребении главного священного быка в Мемфисе. Она оплатила пышную церемонию и щедро оделила жрецов вином, зерном, хлебом и маслом. Клеопатра могла гордиться произведенным эффектом: «представ пред всеми» на обрамленной сфинксами эспланаде храма, юная властительница, так не похожая на прочих Птолемеев, вмиг очаровала толпу. До нас дошло описание празднества, начертанное иероглифами. В обращении к священным письменам был особый политический смысл: память о ритуале надлежало «сохранить на века». Это еще и яркое свидетельство того, сколь далеко простирались властные амбиции Клеопатры в первый год ее царствования. Ее брат, которого в официальных документах принято было называть первым, на этот раз вовсе не упоминается. На монетах, которые вскоре начали чеканить по приказу Клеопатры есть только ее портрет. Монеты способны поведать о многом. Для Клеопатры то был единственный способ обратиться к потомкам напрямую, минуя римских переводчиков. Такой она хотела предстать перед собственными подданными.

К несчастью, урок Береники Клеопатра усвоила куда хуже. Потин, Ахилл и Теодот не собирались потакать наглой выскочке, вознамерившейся править в одиночку. Вскоре у них появился весьма могущественный союзник в тайной борьбе против царицы: Нил. Благополучие страны полностью зависело от разливов реки; засуха приводила к нехватке продовольствия, за голодом следовали волнения. Пятьдесят первый год выдался голодным, следующий был не намного лучше. Жрецы жаловались, что им нечем задобрить богов. Города и селения пустели, толпы голодных устремились в Александрию. По Египту бродили шайки мародеров; страшно выросли цены. Разразилась настоящая катастрофа. В октябре пятидесятого года, когда стало ясно, что без радикальных мер не обойтись, на сцену выступил брат царицы. В конце месяца Клеопатра и Птолемей Тринадцатый подписали указ об изъятии у северян запасов зерна и овощей. Голодные александрийцы были опаснее голодных крестьян; жителей столицы следовало накормить в первую очередь. За выполнением указа следили в духе времени: нарушители были повинны смерти. Доносы поощрялись, доносчикам щедро платили (свободный человек мог забрать треть имущества осужденного. Рабу давали шестую часть и, разумеется, свободу). В то же время честные труженики, не бросившие свою землю, получали всевозможные льготы. Мы не знаем, что творилось в те дни во внутренних покоях дворца. Брату и сестре пришлось действовать сообща, чтобы спасти страну. Или Птолемей сломил волю сестры и отнял надежду у ее подданных, чтобы помочь своим. Как бы то ни было, брат и сестра издали совместный указ. Подпись Клеопатры стояла второй.

Однажды ступив на зыбкую почву, Клеопатра два раза за следующий год умудрилась угодить в ловушку, стоившую ее отцу царства. В конце пятидесятого года двое сыновей сирийского проконсула прибыли в Александрию за пришедшими с Авлетом легионерами. Им предстояло послужить родине в другом месте. Однако солдаты совершенно не были расположены покидать Египет: покойный царь щедро наделил их землей, многие обзавелись семьями. Легионеры выразили отношение к требованиям сыновей проконсула самым решительным образом: они просто-напросто убили обоих. Вместо того чтобы самой судить преступников, Клеопатра решила продемонстрировать Риму добрую волю, отправив их в Сирию в цепях. Из-за этого театрального жеста царица лишилась поддержки армии. И все же продолжала совершать ошибку за ошибкой. Римляне просили Египет о военной помощи так же часто, как египтяне прибегали к содействию Рима в династических делах. Никаких гарантий ни у одной из сторон не было, хотя Ав-лету в свое время удалось завоевать расположение Помпея, снабжая его армию. В сорок девятом году сын Помпея, затеявший кампанию против Цезаря, обратился за помощью к Клеопатре. Доверчивая царица охотно поделилась с римлянином солдатами, судами и зерном, хотя ее страна изнывала от голода. Это была роковая ошибка. В ближайшие месяцы имя Клеопатры исчезнет из всех официальных документов, а ей самой придется бежать и скрываться в сирийской пустыне под защитой отряда наемников.

Вскоре после встречи с Клеопатрой в октябре сорок восьмого года Цезарь перебрался с виллы в царском саду во дворец. На протяжении многих поколений Птолемеи возводили этот величественный комплекс, поражавший современников удивительными формами и богатством отделки. В переводе с древнеегипетского фараон означает «великий дом», и они старались соответствовать этому имени. Только комнат для гостей было больше сотни. Из покоев Цезаря открывался вид на пышные виллы, фонтаны и статуи; крытая галерея соединяла дворец с построенным на склоне холма театром. Ни у кого не было столько персидских ковров, слоновой кости и золота, черепаховых панцирей и леопардовых шкур. Пол, потолки и стены дворца – любую поверхность, которую можно было украсить – покрывали росписи и драгоценные мозаики. Потолок выложили агатами и лазурью, кедровые двери инкрустировали перламутром, ворота оковали серебром. Коринфские капители отливали золотом и слоновой костью. Ни один тогдашний правитель не мог состязаться с Клеопатрой в ослепительной роскоши своего дворца.

Цезарь и Клеопатра пережили осаду в комфортных, насколько это было возможно, условиях. Впрочем, ни дорогие ткани, ни золотая посуда не могли изменить положения дел: никто, кроме царицы, не желал, чтобы римлянин вмешивался в египетские дела. Толпа бесновалась на улицах, из-за стен слышались насмешки и угрозы, в окна летели камни. Особенно яростные стычки происходили в гавани, которую александрийцы пытались отрезать от города. Восставшим удалось сжечь несколько римских кораблей. Тут очень кстати возвратились суда, одолженные Помпеем. За пятьдесят квадрирем и квинкверем, больших боевых кораблей с четырьмя или, соответственно, пятью скамьями для гребцов, разразилась отчаянная борьба. Цезарь, со дня на день ждавший подкрепления, не мог допустить, чтобы флот достался врагу. Но удержать суда было не в его силах. Римляне уступали неприятелю в численности и находились в весьма невыгодном положении; отчаявшись, они сами подожгли корабли. Трудно представить, что почувствовала Клеопатра, увидев зарево над гаванями. Над садами клубился черный дым, во дворце пахло гарью; ночью из-за пожара сделалось светло, как днем. Пламя охватило доки и стало подбираться к библиотеке в самый разгар кровопролитного боя: «И все, кто был в городе, те, кто не был поглощен битвой или занят строительством укреплений, застыли, глядя на зарево, и одни слали проклятия небесам, другие благодарили богов за приближение победы». Воспользовавшись суматохой, люди Цезаря захватили Фаросский маяк. За это полководец позволил им пограбить расположенные на скалистом острове гарнизоны.

Вскоре после появления Клеопатры Цезарь дописал последние страницы своего многолетнего труда под названием «Гражданская война». Сочинение оказалось на удивление актуальным. Теперь трудно сказать, литературная или политическая целесообразность вынудила автора поставить точку сразу после бегства Арсинои и убийства Потина. Нелегко было рассуждать о Западной республике в восточном дворце. Вот он и предпочел оборвать повествование в момент своего триумфа. Кроме того, у Цезаря просто не оставалось сил на литературные упражнения. В свое время ничто не помешало ему предаваться сочинительству на обратном пути из Галлии и по дороге в Испанию. Между тем убийство евнуха Потина всколыхнуло восставших. На улицы вышли даже женщины и дети. Обходясь без таранов и катапульт, они обстреливали дворец из пращей, швыряли в стены камни и самодельные снаряды. Битва продолжалась днем и ночью, а к мятежникам уже спешило подкрепление с надежными метательными машинами. Улицы перегородили баррикады, и город превратился в военный лагерь.

Глядя на Александрию с дворцовой стены, Цезарь понял, отчего ее жителей так сложно покорить: всему виной была их удивительная смекалка. Его солдаты с изумлением – и с известным раздражением: римляне привыкли считать себя самым изобретательным народом – глазели на десятиэтажные осадные башни египтян. По ровным мощеным улицам города катились деревянные мамонты. Чужаков глубоко поразили две вещи. Легкость, с которой александрийцы перенимали чужой опыт. И быстрота, с которой они это делали. Цезарю было практически нечего им противопоставить. Как нехотя признавал один из его генералов: «Они подражали нам с таким мастерством, что могло показаться, будто это мы им подражаем». С обеих сторон на кону была национальная гордость. Цезарь нанес народу мореплавателей страшный удар, разгромив их в морском сражении. Александрийцам понадобился новый флот. В царских доках стояло несколько старых, давно ни на что не годных судов. Оказалось, что если разобрать колоннады и крыши гимнасиев, из досок выйдут отличные весла. В считанные дни в гаванях выросли двадцать две квадриремы и пять квинкверем с немногочисленными, но дисциплинированными и готовыми сражаться командами. Египтяне сумели в рекордный срок обзавестись флотом, который оказался в два раза сильнее римского.[15]

Печально известные изворотливость и двоедушие александрийцев, с которыми римлянам то и дело приходилось сталкиваться, в условиях войны были несомненным преимуществом. Бывший воспитатель Арсинои и новоиспеченный военачальник Ганимед приказал своим людям вырыть глубокие траншеи. В опустевшие водопроводные трубы хлынула морская вода. Дворец в один миг лишился питьевой воды (Ганимед вольно или невольно повторил давно известный трюк, с помощью которого Цезарь доставил много неприятностей Помпею). В рядах римлян началась паника. Не пора ли отступить? Цезарь поспешил успокоить своих людей: найти пресную воду не составит труда, скважины всегда пролегают поблизости от океанского побережья. Одна располагается как раз под дворцовой стеной. А бегство не выход. У легионеров нет ни единого шанса добраться до кораблей, не наткнувшись на клинки александрийцев. Цезарь приказал солдатам рыть колодец, и, проработав в поте лица всю ночь, они убедились, что их предводитель не ошибся; в том месте действительно была питьевая вода. И все же греки оставались отличными тактиками, свободно распоряжались ресурсами, а главное – готовы были умереть за свою независимость. Они слишком хорошо запомнили Габиния, вернувшего трон Авлету. Проиграть означало сделаться римской провинцией. Едва ли Цезарь мог требовать от своих людей драться столь же самозабвенно.

Цезарю пришлось занять оборонительную позицию, и это могло стать одной из причин того, что описание Александрийской войны составлено одним из приближенных полководца на основе его послевоенных речей. Римляне занимали дворец и маяк на востоке, а военачальник Птолемея Ахилл контролировал весь город. Его отряды не давали неприятелю пополнить запасы продовольствия. К счастью для Цезаря, сильнее александрийской смекалки была только александрийская склочность. Учитель Арсинои повздорил с Ахиллом и обвинил его в предательстве. Распри и заговоры сменяли друг друга, к радости солдат, на подкуп которых обе стороны не жалели золота. В конце концов, царевна подговорила воспитателя расправиться с опасным соперником. Клеопатре было хорошо известно, чем занималась их сестрица Береника, пока отца не было дома; она допустила большую ошибку, не удержав Арсиною.

Впрочем, Ганимед и Арсиноя не годились на роль народных предводителей. Это сделалось ясно очень скоро, когда Цезарь получил подкрепление и – несмотря на ожесточенные схватки на море и большие людские потери – начал постепенно переламывать ход войны. В середине января, вскоре после двадцать второго дня рождения Клеопатры, во дворец явились парламентеры просить о милости для юного Птолемея. Александрийцы уже предпринимали безуспешные попытки освободить своего царя. На этот раз они явились к его сестре с предложением мира. Парламентеры желали видеть царя, чтобы «обсудить с ним детали будущего договора». Птолемей не доставлял своим тюремщикам никаких проблем. В заточении он напрочь забыл о властных амбициях и имел не царственный, а, скорее, подавленный вид. Цезарь давно подумывал о том, чтобы отпустить мальчишку. Теперь, когда александрийцы готовы были сдаться, с неудавшимся царьком нужно было что-то делать; Птолемей утратил последний шанс править вместе с сестрой, а примирить Клеопатру со своими подданными в его отсутствие было бы куда проще. В том случае, если бы брат царицы вздумал продолжать борьбу за престол – сейчас трудно сказать, рассуждал ли Цезарь так в действительности или подобный ход мыслей ему приписали позднее, – римляне вновь вступили бы в войну, но на этот раз в войну благородную, «против царя, а не шайки беглых рабов».

Цезарь решил побеседовать с тринадцатилетним правителем. Он призвал юношу «во имя благородных предков сжалиться над своей великой родиной, преданной огню и разорению; позволить подданным вернуться домой к любящим семьям и мирной жизни; довериться народу Рима, пославшего Цезаря примирить царственных врагов». В завершение своей речи Цезарь даровал юноше свободу, но Птолемей не спешил уходить; вместо этого он со слезами стал просить римлянина не отсылать его прочь, ибо дружба Рима и Цезаря для него важнее трона. Глубоко растроганный полководец – у него самого глаза были на мокром месте – пообещал молодому человеку, что ему вскоре будет позволено вернуться. Оказавшись на свободе, Птолемей немедленно возобновил войну против римлян, что лишний раз доказывало: слезы, пролитые ими во время того разговора, несомненно были слезами радости. Приближенные Цезаря были довольны: такое вероломство должно было навсегда излечить их командира от чрезмерного великодушия. На Клеопатру трогательная сцена не произвела ни малейшего впечатления: царица читала пьесу, а то и руководила происходящим из-за кулис. Вероятно, Цезарь отпустил Птолемея, чтобы заронить семя раздора в ряды повстанцев. Если так оно и было, без царицы здесь не обошлось.