Чтение онлайн

Во время визита Клеопатра старалась держаться незаметно, насколько это было возможно в подобной ситуации. «Царица с супругом поселилась в доме Цезаря, что не могло не сказаться на их и так небезупречной репутации», – выговаривает египтянке Дион. Цезарь, как известно, жил в самом центре города, в двух шагах от форума, вместе со своей женой Кальпурнией. Влияние Клеопатры и ее страны неизменно росло. Вернувшись в Рим, Цезарь, потративший немало времени на изучение традиций и опыта восточного царства, задумал преобразования по египетскому образцу. Больше всего он преуспел в реформе календаря: с сорок шестого года каждый сезон состоял из трех месяцев. Прежде римский год состоял из трехсот пятидесяти пяти дней, к которым время от времени произвольно прибавляли дополнительный месяц. Как писал Плутарх: «Только жрецы вели счет времени и могли вводить лишний месяц, когда им вздумается». В результате с календарем была полная неразбериха; Цицерон однажды признался, что понятия не имеет, какой на дворе год. Цезарь заимствовал египетский календарь с двенадцатью месяцами по тридцать дней каждый и дополнительными пятью днями в конце года, «единственный разумный из когда-либо существовавших», и принятое в Александрии деление суток на двадцать четыре часа. В Риме понятие времени было неточным, растяжимым и спорным[27]. Однако теперь в распоряжении Цезаря оказались лучшие астрономы и математики Египта. Плодом совместных усилий стала радикальная реформа сорок шестого года, последнего «неровного года» и единственного состоявшего из четырехсот сорока пяти дней; лишнюю неделю разделили между ноябрем и декабрем.

Египетский опыт существенно повлиял на Цезаря; в ближайшие восемнадцать месяцев стало ясно, насколько. Серьезное увлечение Египтом проглядывало во всем, что он делал. Цезарь начал собирать средства на устройство публичной библиотеки, чтобы сделать латинские и греческие литературные памятники доступными всему народу. Сбор книжной коллекции был поручен видному ученому, из тех, кому полководец даровал жизнь на поле боя. Весьма заразительной оказалась и любовь александрийцев к подсчетам. Цезарь решил провести перепись. В результате выяснилось, что война с Помпеем разорила страну. Население Рима сократилось наполовину. Римских гостей впечатлила египетская система каналов и дамб. Цезарь предложил осушить гнилые топи в Центральной Италии, между Римом и Капуей, чтобы расширить площадь сельхозугодий. А что если прорыть канал из Тибра в Адриатическое море, чтобы сократить путь торговым судам? Заодно решено было перестроить Остийский порт, зажатый среди скал и отмелей. Сооруженная по александрийскому образцу дамба открыла бы путь в город большим кораблям. Цезарь предложил давать римское гражданство всем без исключения ученым и лекарям, «чтобы, прибыв однажды в наш город, они остались в нем навсегда, и чтобы их примеру последовали другие». С улиц убрали скульптуры, казавшиеся особенно неказистыми по сравнению с александрийскими; побывав в Египте, трудно было не перенять египетских представлений о прекрасном. Однако не все смелые идеи Цезаря, вдохновленные Клеопатрой, были логичны и разумны. Взять хотя бы решение учредить культ Диониса, греческого божества, чье происхождение и образ жизни были еще более сомнительными, чем у богатой и сумасбродной египетской царицы. Но за что бы ни брался полководец, во всех его действиях были видны железное упорство и удивительная работоспособность, позволявшие с легкостью опережать соперников.

Сильнее всего восточное влияние проявилось во время триумфа, устроенного Цезарем в конце сентября. Высшим признанием заслуг римского военачальника было дозволение самому устроить игры и шествия в честь собственных побед. Цезарь в полной мере заслужил это право. Опустошавшая Рим затяжная война закончилась. Одиннадцать дней официальных праздников – отличный способ окончательно утихомирить и подбодрить народ. Полководец на время превратился в распорядителя торжества; устраивая триумф в честь побед в Галлии, Египте, Понте, Африке и Испании, Цезарь вольно или невольно ориентировался на процессии, увиденные в Александрии. Наконец после долгих приготовлений и досадных проволочек был назначен день начала торжеств: двадцать первое августа сорок шестого года. Празднества продлились до начала октября. В Рим потянулись жители предместий и окрестных селений, но жилья в городе на всех не хватало. Люди ставили палатки прямо на городских улицах и вдоль дорог. На гулянья, игры и шествия собирались огромные толпы; случалось, зеваки гибли в давке. По всему Риму украшали улицы и храмы, расширяли ипподромы, возводили временные арены. Слава давно сделалась местной валютой, но такого, чтобы в ознаменование окончания праздничного дня по городу под музыку и крики горожан проходили сорок слонов с факелами, раньше не бывало. Как и пиров на шестьдесят шесть тысяч человек с деликатесами и дорогими винами.

В конце сентября Клеопатра, скорее всего, уже перебралась на виллу Цезаря. Настало утро триумфа, и фанфары возвестили о приближении полководца; в пурпурной тунике, с лавровым венком над бледным высоким лбом он въехал в городские ворота на колеснице, запряженной четверкой белых коней. Горожане осыпали своего героя лепестками роз. Следом маршировали солдаты в сверкающих доспехах, распевая залихватские оды в честь военных и любовных побед своего командира. Имя Клеопатры шло в этих хвастливых виршах рефреном, и Цезарь не возражал. По традиции, во время триумфа демонстрировали трофеи и глумились над побежденными: от Марсова Поля до Виа-Сакра, мимо цирка, вверх по Капитолийскому холму пронесли чучела Ахилла и Потина вместе с нильскими пейзажами и макетом Александрийского маяка. Толпа провожала их одобрительным гулом. Египетская платформа была отделана полированным черепаховым панцирем, новым для Рима материалом, одним из дорогих трофеев, добытых Цезарем в иноземных походах. За триумфом непременно следовали пиры и гулянья: единоборства атлетов, театральные постановки, скачки, музыкальные конкурсы, уличные зверинцы, игры и гладиаторские бои. Обыватели высыпали на улицы, дома пустели, и Рим на три недели превращался в рай для воров. После египетского триумфа устроили потешное морское сражение, специально для которого выкопали искусственное озеро. В показательном бою принимали участие четыре тысячи гребцов и несколько поверженных египетских кораблей, которые, как утверждает Сенека, по такому случаю подняли со дна и перевезли через Средиземное море.

Цезарю не обязательно было иметь под рукой Клеопатру, чтобы убедить сограждан, что в ее царстве он не терял времени зря. Щедрость, с которой он тратил ее богатство, произвела на римлян должное впечатление. Солдаты и командиры были на высоте. Каждого римского гражданина одарили четырьмястами сестерциями – что приблизительно равнялось среднему доходу за три месяца – зерном и оливковым маслом. Сама Клеопатра едва ли горела желанием участвовать в процессии: в те дни она была не единственной в Риме женщиной из рода Птолемеев. По традиции шествие замыкала толпа захваченных в походе невольников (от их количества зависел престиж полководца. Помпею однажды пришлось позаимствовать чужих пленных). Каждый триумфатор стремился заполучить экзотического пленника: в африканской процессии Цезаря – последней в сорок шестом году – участвовал пятилетний царевич, которому, благодаря странному капризу судьбы, предстояло сделаться зятем Клеопатры[28]. У египетского триумфа была своя изюминка, пусть и не столь оригинальная, как маленький темнокожий царевич или загадочный камелопард. По улицам провезли младшую сестру Клеопатры Арсиною, закованную в золотые цепи. За ней следовали рядовые пленные и трофеи египетской кампании. Их вид, призванный поразитьпублику, на деле смутил собравшихся. Зрелище оказалось слишком уж непривычным. «Никогда прежде римские улицы не видели свергнутой царицы в цепях», – объясняет Дион. Глядя на Арсиною, толпа преисполнилась ужасом и жалостью. В глазах горожан заблестели слезы. Пленница напомнила им о бедствиях недавней войны, от которой пострадала почти каждая семья. Клеопатре стоило бы проявить к родной сестре хотя бы каплю милосердия. Она сама лишь чудом избежала подобной участи.

С высокопоставленными гостями было не меньше мороки, чем с высокопоставленными пленниками. Еще неизвестно, кто из сестер доставил римлянам больше хлопот: царственная невольница, которую прогнали по улице за колесницей Цезаря, или чужеземная царица, поселившаяся на его вилле. Арсиною вскоре переправили через Эгейское море в храм Артемиды Эфесской, беломраморное чудо света. Ее старшая сестра провела зиму на берегу неприветливого Тибра. Она наверняка предпочла бы вернуться в Александрию, но сезон навигации должен был открыться только в марте. В ноябре Цезарь внезапно покинул Рим, и царица осталась одна. Полководец спешил в Испанию, где сторонники Помпея подняли очередной мятеж. Клеопатре было не привыкать к дурному климату, – пустыня на западе Синая не самое гостеприимное место на земле, – но зимой на вилле сделалось слишком неуютно, и живописный вид не спасал положения. Рим не спешил привечать гостью. Зима выдалась сырой и холодной. Латынь давалась гречанке нелегко; царица попала во враждебную языковую среду. И все это в городе, где женщины пользовались равными правами с детьми и домашним скотом. Сорок шестой год стал самым длинным в жизни Клеопатры, и не только из-за реформы календаря.

В Риме Клеопатре пришлось столкнуться с проблемой, знакомой любой знаменитости в чужой стране: она почти никого не знала, зато ее знали все. Ее затянувшийся визит начал тяготить даже ко всему привычную Кальпурнию. Цезарь женился на ней в пятьдесят девятом году и следующие десять лет только и делал, что изменял своей жене направо и налево, не пропуская ни одной юбки. Он переспал с женами почти всех своих соратников и однажды соблазнил не только известную в городе красавицу, но и ее не менее привлекательную дочь. Между отъездом из Александрии и возвращением на родину полководец успел завести роман с женой мавританского царя. Поклонники любовных драм тут же связали эту историю с появлением в Риме Клеопатры. Одно дело соперничать с законной супругой и совсем иное – с другой восточной владычицей, пусть и не такой могущественной (впрочем, это не более чем предположение, не подкрепленное никакими доказательствами). Что же касается сограждан Цезаря, то им казались немыслимо скандальными его отношения с женщиной, чье поведение столь мало соответствовало (а в чем-то прямо противоречило) римским нравственным нормам.

Римляне глядели на Клеопатру без особой любви, но с огромным любопытством. Зная об этом, царица старалась бывать на людях как можно реже; вряд ли ей доставляли удовольствие прогулки по улицам недружелюбного Рима. Цезарь сам навещал египтянку на вилле, не делая секрета из своих визитов. Птолемеи и прежде гостили в Риме – Авлет жил в поместье Помпея, – но не преступали известной черты в отношениях с хозяевами. У Цезаря и Клеопатры не было никакой возможности сохранить свои отношения в тайне; крытый паланкин, который несла по улицам команда дюжих сирийцев, был слишком приметным.

Цезарь предпринял по крайней мере одну попытку вовлечь царицу Египта в жизнь римского общества. В сентябре он сделал приношение храму Венеры Прародительницы, божественной матери римского народа и покровительницы всех его побед. Полководец был «безоглядно предан» богине и упрямо твердил, что она «даровала ему вечную молодость», несмотря на морщины, мешки под глазами и внушительную лысину. И вот, в святилище самой почитаемой своей богини, напротив ее изображения, Цезарь повелел поставить золотую статую Клеопатры в полный рост. То была неслыханная честь, особенно если принять во внимание, что в Риме до сих пор не было ни одного памятника самому полководцу. В таком приношении был определенный смысл: в восприятии римлян две великие матери, Исида и Венера, были едины. Тем не менее поступок Цезаря был встречен недоуменным ропотом; по мнению Диона, добиваясь признания своей подруги «в глазах Сената и народа», полководец зашел слишком далеко. Внешне приличия были соблюдены, – в конце концов, материал, ушедший на скульптуру, был малой крупицей по сравнению с золотом Авлета, – но в римских храмах никогда прежде не возводили монументов заграничным правителям. Считалось, что статуям людей не место среди изображений богов.

Что касается Клеопатры, то она, возможно, и не догадывалась о том, что значит этот шаг. Золотые статуи были для нее не в диковинку. И все же на вилле Цезаря царица чувствовала себя не в своей тарелке. Рим слишком сильно отличался от ее родного города. Клеопатра привыкла к морским просторам, бодрящему соленому бризу, сверкающим на солнце белым стенам и безоблачному александрийскому небу. Теперь из ее окна не было видно бирюзового моря, закат не окрашивал комнаты багровым. Городские постройки не радовали глаз. Рим был однотонным городом, а царица выросла среди ярких красок. Всюду были дерево и штукатурка. Жизнь Александрии была пронизана музыкой, повсюду слышались флейты и лиры, цимбалы и барабаны. Римляне относились к музыке с подозрением, даже неприязнью. Хорошо танцевать или играть на каком-либо инструменте считалось неловким, будто не совсем приличным. «Трезвыми пляшут только безумцы», – гласил безжалостный вердикт известного аскета Цицерона[29].

Если царице случалось выбираться в город, ее ждал клубок узких улочек без начала и конца, кривых и грязных, толпы уличных торговцев и ремесленники, привыкшие раскладывать свой товар прямо на мостовой. По сравнению с Александрией Рим казался убогим и бестолковым, душным и мрачным, холодным зимой и невыносимо жарким летом. Вилла на склоне поросшего лесом холма была уделом немногих избранных, таких, как Цезарь. Слух восточной гостьи терзали непрерывные шум и крики, звон из кузниц и грохот из каменоломни, скрежет цепей и скрип повозок. Город все время перестраивался, одни дома сносили, другие падали сами. Чтобы хоть немного уменьшить шум, Цезарь ограничил передвижение по улицам в дневные часы. Результат был вполне предсказуем. «Нужно быть очень богатым человеком, чтобы заснуть в Риме», – горько иронизировал Ювенал, проклинавший вечернее столпотворение и всерьез опасавшийся за свою жизнь всякий раз, когда выходил из дома. Пешеходы и вправду рисковали если не попасть под повозку, то, по меньшей мере, быть забрызганными грязью с головы до ног. Горожане сплошь и рядом проваливались в наспех прикрытые ямы. Каждое окно таило угрозу. Учитывая, как часто на голову прохожим падали горшки, разумный человек непременно должен был воспользоваться советом Ювенала и не соваться на улицу, не составив завещания. У Клеопатры были все основания тосковать по своей стране, которую римский поэт позже назовет «покрытой тонким слоем цивилизации».