Чтение онлайн

Каждый из противников старался не пропустить ни одного удара. Когда аргументов не хватало, в ход шла клевета. Когда стало окончательно ясно, что дни триумвирата сочтены и ему ничто не поможет, Антоний и Клеопатра перебрались в Эфес, первый из городов, признавших римлянина инкарнацией Диониса и устроивших ему торжественный прием. После торжеств Антоний принес щедрые жертвы в городских храмах и проявил милость к измученному войной народу. Для двухсот пятидесяти тысяч эфессцев он был кумиром. Клеопатру приветствовали как подругу своего господина. Большой богатый город с узкими улицами и мраморными колоннадами мог похвастать весьма выгодным расположением. Построенный в долине, он с одной стороны был окружен горами, с другой выходил к морю. Эфессцы гордились своими храмами, особенно храмом Артемиды, в свое время дававшим убежище отцу и сестре Клеопатры; под его ионическими колоннами была убита Арсиноя. Стоявший на берегу Эгейского моря прямо напротив Афин город был идеальной военной базой. Антоний решил поставить к его гавани свой флот и вызвал на совет всех малоазиатских союзников. Со своих кораблей они приветствовали римлянина и клялись ему в верности. Клеопатра построила и оснастила двести из восьмисот Антониевых судов и выделила двадцать тысяч талантов на содержание войска: семидесяти пяти тысяч легионеров, двадцати пяти тысяч пехотинцев и двенадцати тысяч всадников. Подобные меры были отнюдь не лишними. Звезда Октавиана сияла как никогда ярко. Пока Антоний все глубже увязал в восточной кампании, его соперник одерживал одну победу за другой. Бывшие триумвиры уже не могли прийти к согласию. Властолюбивый Октавиан ни за что не смирился бы с существованием Цезариона. В отличие от парфянского похода, предстоящая война занимала Клеопатру не меньше, чем Антония. На этот раз у Египта были веские причины вмешаться. В последний день тридцать третьего года триумвират официально распался.

В начале января новый консул выступил в защиту Антония и яростно обрушился на Октавиана. Узнав об этом, Октавиан явился в Сенат с телохранителями и соратниками, прятавшими под плащами кинжалы. В сорок четвертом году Цицерон ожидал, что приемный сын Цезаря устроит переворот, но так и не дождался. Теперь время пришло. Представ перед онемевшими сенаторами, Октавиан пообещал продемонстрировать «неоспоримые доказательства» того, что Антоний угрожает Риму, и наметил дату своего выступления. Его противники заметили кинжалы и предпочли бежать, не дожидаясь назначенного дня. Почти четыреста сенаторов отправились в Эфес. Антоний, который до сих пор недооценивал влияние и решимость своего оппонента, узнал об истинном положении дел из первых уст. Над ним и Клеопатрой нависла серьезная опасность, и присутствие царицы существенно все осложняло.

Соратники Антония – на его стороне была по меньшей мере треть Сената – убеждали его отослать египтянку прочь. Антоний, поразмыслив, согласился. Он велел Клеопатре «отправляться в Египет и ждать окончания войны». Та отказалась, как полагает Плутарх, потому что боялась вмешательства Октавии, способной отговорить мужа воевать. Впрочем, с той же долей вероятности можно утверждать, что царица не доверяла советникам Антония и опасалась оставлять его без присмотра. Клеопатра не была воительницей. Никто из Птолемеев не любил воевать и не погиб на поле боя, как иные эллинистические монархи. Лучшим средством для укрепления государства они считали деньги. Однако, с другой стороны, царица командовала своей армией и отвечала за нее, а войско Антония снабжала и финансировала. А главное, в случае победы Октавиана она могла потерять старшего сына и царство в придачу. Началось противостояние двух сильных личностей. На этот раз Клеопатра не стала прибегать в голодовкам. Она избрала другой путь, заручившись поддержкой Канидия, командира одного из легионов, чью преданность ей уже давно удалось купить. Впрочем, старый римлянин вполне искренне восхищался царицей. Он принялся убеждать военачальника, что прогонять главного союзника накануне войны несправедливо и неправильно. Клеопатра кормит солдат, строит корабли и разбирается в военном деле лучше многих мужчин. Неужели Антоний не понимает, что ее отъезд деморализует египетское войско? Египтяне составляли костяк флота. Они были готовы сражаться за свою госпожу, а не за римлянина. Обидеть царицу Египта означало оскорбить всех восточных правителей, преданных Риму. «Клеопатра спросила Антония, неужели он и вправду считает ее глупее любого из присягнувших ему царей, собиравшихся участвовать в походе? Она, та, что сама правила государством и – капелька лести никогда не повредит – успела многому научиться у своего возлюбленного?» Аргументы царицы и звон ее золота возымели действие. Антоний согласился, чтобы Клеопатра осталась.

В апреле тридцать второго года Антоний и Клеопатра высадились на острове Самос у побережья современной Греции. Самос, который называли ключом от ворот Греции, был идеальным местом для сражения за будущее римского мира. Едва ступив на скалистый берег, Антоний отправил армию на запад. Войска должны были добраться до скалистого острова по Эгейскому морю; их ждали не раньше, чем через месяц. Из Армении подтянулись Антониевы ветераны; вместе с азиатскими рекрутами набралось девятнадцать легионов. Описывая лето на Самосе, Плутарх ни словом не упоминает политические перипетии и военные приготовления. Он повествует исключительно о пирушках. Тамошняя природа располагала к беззаботному веселью, и Антоний пребывал в прекрасном настроении. Время работало на него. Октавиан пришел бы в ужас при виде небывалого, поистине диониийского действа. Каждый правитель к востоку от Афин прислал на Самос не только солдат, но и артистов. Остров в считанные дни наводнили «азиатские скоморохи»: арфисты, флейтисты, актеры, танцовщицы, акробаты, мимы. Начался пестрый, многоязычный, блистательный праздник музыки и театра. «И пока по всему миру разносились стоны и жалобы, – цедит сквозь зубы Плутарх, – на маленьком острове день и ночь звучали арфы и флейты; театры были полны, уличные труппы старались переиграть друг друга». Кроме того, каждый город прислал жертвенных животных; колониальные правители «состязались в пышности представлений и роскоши даров». Все спрашивали себя, какой невероятный триумф Антоний и Клеопатра устроят в честь победы.

В мае Клеопатра с Антонием совершили краткий визит на запад, в холмистые Афины. Торжества продолжались в тамошних театрах и на огромной мраморной арене в центре города, где Антония вновь, как девять лет назад, приветствовали как живого Диониса. Посетив Афины, трудно было удержаться и не подарить городу монумент, театр или гимнасий со стенами из кремового мрамора; в благодарность дарителям афиняне возводили их статуи (предки Клеопатры построили гимнасий к востоку от рыночной площади). Спектакли и развлечения не могли отвлечь Антония и Клеопатру от невеселых размышлений. Клеопатре предстояло провести лето в городе, где возлюбленный был счастлив с ее соперницей. Здесь они прожили лучшие дни своей семейной жизни, здесь она родила дочь. В Афинах все дышало воспоминаниями об Октавии, ее статуи возвышались по всему городу. Греки почитали жену Антония как богиню и даже устраивали церемонии в ее честь. Клеопатра не собиралась с этим мириться; с тех пор как она тихо и незаметно жила в Риме, стараясь не попадаться на глаза супруге Цезаря, минуло четырнадцать лет. Царица была осведомлена о том, что ее деяния в Риме назывались беззаконными, а дети – незаконными. Клеопатра была первой из Птолемеев, кто ступил на афинскую землю, и город должен был ее полюбить: его жители поддерживали ее семью – за хлеб, военную помощь и политическое содействие – с начала третьего века. В Афинах можно было отыскать статуи предков царицы, например, ее двоюродной тетки. Но взор Клеопатры искал изображения другой женщины; даже каменная Октавия заставляла ее ревновать. Египтянка решила действовать: «посулив жителям города дорогие подарки», она принялась убеждать их избавиться от скульптур своей соперницы. Расчетливые афиняне согласились. Они были готовы оказывать возлюбленной римского диктатора любые почести. Статуи Антония и Клеопатры возвели на Акрополе. Во время одной из церемоний римлянин произнес речь в честь царицы от имени горожан.

Летом тридцать второго года Антоний преподнес Клеопатре бесценный подарок: Пергамскую библиотеку, единственное книжное собрание, способное составить конкуренцию александрийскому. В четырех залах большого здания на вершине живописного холма, под присмотром бюстов Гомера и Геродота, хранились двести тысяч свитков. Молва объявила их свадебным подарком или компенсацией за тома, погибшие во время Александрийской войны. На самом деле щедрость влюбленного не требует объяснений. Пергам располагался недалеко от Эфеса, и Клеопатра с Антонием могли наведываться туда, когда пожелают. Коллекция по большей части состояла из украденных экземпляров. В Риме ценить рукописи только учились.

Большинство источников свидетельствуют о безумной, всепоглощающей страсти к египтянке, владевшей Антонием тем афинским летом. В Александрии он отвлекал Клеопатру от государственных дел, здесь все было наоборот. Римлянин не мог думать ни о чем, кроме своей возлюбленной. «Не раз, разбирая тяжбы царей и тетрархов, он получал от Клеопатры любовные послания на стеклянных или ониксовых табличках и тут же принимался их читать», – повествует Плутарх (Антоний был далеко не первым политиком, которому доводилось получать письма от женщины, не отрываясь от государственных дел. Цезарю тоже случалось читать «любовную чушь» на заседаниях Сената. Правда, написаны они были не на ониксовых табличках). Как-то раз Клеопатра без предупреждения явилась к Антонию в тот момент, когда он вершил суд. Именно в ту минуту начал свое выступление знаменитый римский оратор. Увидев паланкин царицы, Антоний оборвал его, остановил заседание, бросился к Клеопатре и почтительно проводил ее на место. Для римлянина такое поведение было совершенно немыслимо. Римский гражданин был волен устраивать свою интимную жизнь как ему заблагорассудится, однако на людях ему надлежало оставаться хладнокровным и бесстрастным. Помпей сделался всеобщим посмешищем из-за нелепой прихоти любить законную супругу. Во втором веке одного сенатора изгнали из собрания за то, что он поцеловал собственную жену на глазах у публики. Самого Антония корили за то, что он иногда обнимал Октавию. Теперь он мог встать из-за стола в разгар пира, чтобы сделать Клеопатре обещанный массаж ступней (их отношения были регламентированы множеством шутливых пактов, договоров и пари, порожденных неистощимой фантазией Клеопатры. Антоний был равнодушен к формальностям). Такое поведение было почти непристойным: для таких целей существовали слуги. Истории о галантных жестах полководца, вполне естественных на Востоке, вызывали у римлян оторопь. Антоний прислуживал своей Клеопатре, точно какой-нибудь евнух. Он вместе с рабами носил по улицам ее паланкин. И все это из-за женщины, которая по римским меркам даже не была красива!

Октавиан с довольным видом потирал руки, получая донесения из Афин. Несмотря на военные приготовления, несмотря на тревожные настроения в Риме и предчувствие неизбежной катастрофы, у них с Антонием все еще не было повода для конфликта. Он появился в тридцать втором году. Любовь Клеопатры заставила Антония сделать решительный шаг: в мае он развелся с Октавией и велел ей убираться из своего дома. Возможно, этот жест был направлен вовсе не против жены, а против ее брата. Время фальшивой дружбы, неискренних примирений и взаимной клеветы вышло. Октавия и сама была рада разделаться с изжившим себя браком. В те времена процедура развода была очень простой, неформальной и не требовала никакой волокиты. Рассказывая о смерти дочери Цезаря, выданной за Помпея, Плутарх замечает: «Двух честолюбивых мужчин стало некому удерживать от схватки». Клеопатра ликовала. Ей удалось сделать так, чтобы соперница навсегда исчезла из жизни Антония. Октавиан был вне себя от радости. Бедняжка Октавия, проливая слезы, собирала вещи. Уходя, она забрала с собой их с Антонием общих детей и младшего сына Фульвии. Октавия не держала зла на супруга. Она беспокоилась лишь о том, что о ней станут говорить как о виновнице нового кровопролития.

Насколько можно судить по независимым от Рима источникам, атмосфера в лагере Антония стала накаляться еще до развода. Советники полководца давно чуяли недоброе. По целому ряду причин, порой вполне реальных, они были склонны видеть в Клеопатре угрозу. Женщине не место в военном лагере. Царица отвлекает Антония от дел. Она не военачальник и не имеет права голоса на военных советах. Вернуться в Италию с чужеземной правительницей было бы верхом безумия. Связь с египтянкой вредит репутации Антония. Прибывший в Афины из Рима друг диктатора Геминий убеждал его выступить в свою защиту перед народом и Сенатом, опровергнув лживые обвинения Октавиана. Почему он позволяет выставлять себя врагом Рима, рабом порочной иноземки? Геминий знал, о чем говорит: в свое время он сам пострадал от запретной и безрассудной любви. Клеопатра подозревала, что римский друг подослан Октавией, и обращалась с ним соответствующим образом. Она старалась держать Геминия подальше от Марка Антония, на пирах усаживала его среди самых незнатных и неинтересных гостей, изводила саркастическими замечаниями. Геминий стойко сносил унижения и продолжал искать способы повлиять на диктатора. Вскоре терпение царицы истощилось, и она при всех потребовала, чтобы римский гость рассказал о цели своего приезда. Тот ответил, что предпочел бы вести подобный разговор на трезвую голову, однако, «трезвым или пьяным, он твердо знает одно: Клеопатре пора убраться в свой Египет». Антоний задохнулся от ярости. Египтянка не растерялась и поблагодарила Геминия за честность. Тот сберег ее время, не заставив себя пытать. Геминий почти сразу же вернулся в Рим, чтобы присоединиться к Октавиану.

Придворные Клеопатры даже не пытались понравиться римлянам: их поведение полностью подтверждало стереотип о «пьянчугах египтянах». На сторону врага по неизвестным причинам переметнулся и Планк, тот, что изображал наяду. Не исключено, что его дезертирство не было напрямую связано ни с царицей, ни с ее египетским окружением. Прирожденный царедворец, Планк всегда шел по пути наименьшего сопротивления. Он предавал так же легко, как льстил и наносил удары. «Измена, – говорили современники, – его неизлечимый недуг». Зато самому Планку никогда не изменяло политическое чутье. Что-то заставляло его сомневаться в том, что Антоний – храбрый, блистательный, утонченный Антоний – сумеет одолеть более молодого противника. Планк был одним из ближайших советников диктатора, отвечал за его корреспонденцию и знал его секреты. Перебежав к Октавиану, он в красочных подробностях описал массаж ступней и прочие непотребства, а заодно намекнул на любопытные детали последней воли Антония, при составлении которой он присутствовал. Октавиан без промедления отобрал документ у весталок, которым он был отдан на хранение. В завещании обнаружилось немало скандальных пассажей, которые бывший триумвир аккуратно подчеркнул, чтобы огласить в Сенате. Большинство сенаторов отказалось участвовать в подобном беззаконии. Завещание могло быть прочитано лишь после смерти завещателя, до этого никто не смел его вскрывать. Но стоило Октавиану начать чтение, и возмущение публики сменилось отвращением и ужасом. В случае, если смерть настигнет его в Риме, Антоний предписывал кремировать его тело «на Форуме, а пепел послать в Египет Клеопатре»[50].

Поддельное или нет, завещание послужило отличным топливом для огня, в который то и дело подбрасывали щепки. Во время январского переворота Октавиан обещал представить доказательства виновности Антония и теперь сдержал обещание, а истории об афинском разгуле и пресмыкательстве римского полководца перед Клеопатрой, с подробностями одна пикантнее другой, подействовали даже на самую недоверчивую публику. В мире, где одной из главных ценностей было красноречие и «каждая фраза подавалась как изысканное блюдо с тонкими приправами», подменить правду ложью не составляло труда. В распоряжении Октавиана были настоящие золотые жилы; один только восточный уклад – нечестивый, избыточный, иррациональный – давал богатейший материал для спекуляций. Подобно своей царице, Египет был коварен и сладострастен; современный стереотип, согласно которому Восток означает секс, был актуален уже тогда. Африка давно сделалась синонимом безнравственности. На церемонии Подношений Антоний предстал в образе жадного до власти, развратного деспота: «В руках у него был золотой скипетр, на бедре ятаган; пурпурная туника сверкала драгоценными камнями; не хватало только короны, чтобы превратить его в царя подле царицы». В дело снова пошли короны и золотые скипетры; знаков царского достоинства в Риме боялись сильнее реальных проявлений авторитаризма, с которыми за последние десять лет худо-бедно смирились. По словам Октавиана, Антонию, как Цезарю и Александру до него, затмила разум вопиющая восточная роскошь. Самому Октавиану еще предстояло узнать, в чем состоит истинное богатство Египта. Эта земля выдавала людям чрезмерно щедрый кредит: она заставляла их чувствовать себя равными богам.