Чтение онлайн

Октавиан выжал из романа Клеопатры и Антония все, что только можно. Он пошел по проторенной дороге: сильная женщина была отвратительнее всех восточных монархий со всем их развратом. Влияние Клеопатры на Антония можно оценивать по-разному, но с ее помощью Октавиан мог влиять на римскую аудиторию. Он с блеском использовал весь арсенал Цицерона, накопленный в борьбе с алчной блудницей Фульвией. Как всегда педантичный, наш герой существенно расширил и модернизировал список обвинений. В его умелых руках египетская история превратилась в притчу о безумной, ослепляющей страсти. Бедняга Антоний попал под пяту «бесстыдной ведьмы». Его младший современник Веллей Патеркул цветистым языком излагает официальную версию: «Его любовь к царице была так велика, что он решился объявить войну собственной стране». По мнению Октавиана, Клеопатра мастерски подчинила себе волю Антония. Как мы помним, сам Антоний в письме к шурину выставляет их отношения в совсем другом свете. Историки твердят одно и то же: «Клеопатра поработила Антония»; «утратив последние капли достоинства, он сделался рабом египтянки»; «делал все, что она прикажет, и больше не был хозяином самому себе». Октавиан потрудился подобрать для происходящего мифологические параллели. Его противник вел свой род от Геракла. Непобедимый герой провел три года в унизительном рабстве у могущественной азиатской царицы Омфалы. Она обманом отняла у Геракла волшебную львиную шкуру и засадила его за ткацкий станок.

Перед Октавианом стояла непростая, по-настоящему творческая задача. Ему предстояло заставить опустошенную, голодную страну, истерзанную двумя десятилетиями гражданской войны, снова воевать. К горячим ваннам и москитным сеткам, золотым диадемам и драгоценным скипетрам, беззаконным делам и незаконным детям он добавил еще одно обвинение, поистине чудовищное. «Египтянка вознамерилась управлять Римом руками пьяного военачальника. Антоний вообразил, будто справиться с римлянами будет проще, чем с парфянами», – иронизирует Флор. Дион приходит к такому же выводу при помощи более тонкой аргументации: «Завладев Антонием при помощи своих чар, царица решила, что сможет поработить и остальных римлян». Она уже заполучила Пергамскую библиотеку и висячие сады Ирода. Ходили слухи, что ради египетской царицы Антоний разграбил восточные храмы, не пощадив даже самосских колоссов: Геракла, Афину и Зевса. На что еще он готов был пойти ради своей египтянки? И что она могла потребовать? Октавиан решил, что Клеопатра мечтала сделать Рим египетской провинцией, но царице едва ли могла прийти в голову столь экстравагантная идея. Ее недоброжелатели эксплуатировали известный тип жены – интриганки, алчной любительницы роскоши, для которой не существует слишком крупных бриллиантов и слишком просторных домов. Евтропий спустя много лет писал, что Антоний развязал войну, чтобы угодить правительнице Египта, «неудержимой в своем желании править Римом»[51]. Всем давно было известно, что «величайшие войны начались из-за женщин». Из-за них рушились семьи и судьбы. Что уж говорить о египтянке, дочери знойного, прихотливого, опасного Востока. Помимо алчности, такие женщины наделены непомерной чувственностью. Им мало одного супруга. Они соблазняют и губят мужчин. Октавиан лишь произнес вслух давно очевидные вещи.

Хитрый политик придумал блестящее обоснование гражданской войны, окончание которой он сам торжественно провозгласил всего четыре года назад, пообещав согражданам впредь не допускать братоубийственного кровопролития. Пусть народ думает, что Антония сгубила нечестивая страсть. Чтобы поднять легионы на битву – или ввести новый налог, или заставить отца поднять руку на сына, – надо было внушить римлянам, что Клеопатра вот-вот покорит их землю, как покорила их полководца. Спустя век Лукан сформулировал боевой клич той кампании: «Неужели женщина – даже не римлянка – будет править миром?» Логика была весьма проста. Египетская царица поработила Антония. Очередь за Римом. В конце октября Октавиан объявил войну. Клеопатре.

Заявление Октавиана никого не застало врасплох. Его восприняли, скорее, с облегчением. Клеопатру больше всего озадачила формулировка. Она никогда не злоумышляла против Рима и во всем была идеальным вассалом, пусть и привилегированным. Она поддерживала мир и порядок в собственном царстве, поддерживала римлян, когда те нуждались в помощи, являлась по первому зову, не трогала соседей. Она делала все, что было в ее власти, чтобы сохранить и приумножить римское величие. Обыкновенно процесс объявления войны проходил в три этапа: сначала Сенат формулировал претензии к противоположной стороне и выжидал месяц. Если противник не выполнял предъявленных к нему требований, сенаторы собирались вновь, чтобы принять решение о начале военных действий. Спустя три дня на вражескую территорию отправляли гонца. Октавиан обошелся без формальностей. Он обставил мизансцену по-своему, вернув к жизни давно позабытый римский обычай: метнул в сторону востока копье, обагренное свиной кровью (не исключено, что этот ритуал он просто-напросто выдумал. Новый диктатор трепетно относился к традициям, особенно к тем, которые изобрел на ходу). Официального объявления войны не могло быть потому, что для нее вовсе не было повода. Никто не потрудился пояснить, в каких именно «преступных деяниях» обвиняется Клеопатра. Октавиан рассчитывал, что Антоний сохранит верность Клеопатре, и тогда можно будет с чистой совестью заявить, что бывший триумвир собирается выступить против соотечественников на стороне египтянки. В конце тридцать второго года Сенат отстранил Антония от должности консула и официально лишил его власти[52].

Антоний и Клеопатра пытались не поддаваться на провокации. Теперь они поневоле сделались вечными союзниками. Оба недоумевали, как в Риме могли поверить Октавиановой клевете. «Что, во имя богов, он имеет в виду, когда угрожает оружием нам обоим, а войну объявляет лишь одному из нас?» – вопрошал Антоний. Неужели его бывший товарищ хочет посеять вражду между союзниками, чтобы выйти победителем? Полководец был совершенно прав: даже если бы он расстался с царицей, это не помешало бы Октавиану начать против него войну. Неужели кто-то пойдет за человеком, предавшим соратника, друга и родственника? «У Октавиана не хватило смелости бросить мне вызов, – бушевал Антоний. – Он развязал войну тайком, рассчитывая лишить меня не только власти, но и жизни». На стороне разжалованного консула были опыт, ресурсы и народная любовь; он был одаренным военачальником и пользовался поддержкой самой могущественной царской династии Востока. Под его началом находились пятьсот боевых кораблей, девятнадцать легионов, более десяти тысяч всадников. Потеря власти в Риме не тревожила Антония. Треть Сената была на его стороне.

На протяжении двенадцати лет Антоний подозревал, что Октавиан собирается его уничтожить. Клеопатре волей-неволей приходилось с ним соглашаться. Оба оказались правы. Антоний верно полагал, что не сможет соперничать с бывшим шурином в изворотливости и хитрости (Клеопатра могла бы попробовать, но ей было велено не вмешиваться). Какое несчастье, что Антоний сделался предателем, сокрушался Октавиан. Измена друга отзывается в его сердце невыносимой болью. А ведь он настолько верил Антонию, что разделил с ним власть и отдал ему в жены любимую сестру. Он не хотел воевать даже после того, как неверный соратник унизил свою жену, позабыл родных детей и стал раздаривать римские земли отпрыскам чужеземки. Антоний еще может одуматься (но только не Клеопатра. «Я буду воевать с ней хотя бы потому, что она иностранка, – твердил Октавиан, – по природе своей враждебная нам»). Диктатор уверял публику, что Антоний «пусть и неохотно, отвернется от нее, увидев нашу решимость». Разумеется, Антоний не сделал бы этого ни при каких обстоятельствах. Самый верный из мужчин ни за что не бросил бы возлюбленную. Октавиан на это и не рассчитывал. Еще неизвестно, кто из них сильнее нуждался в Клеопатре: тот, кто ее любил, или тот, для кого она была поводом к войне. Без нее Антоний не мог победить. Не будь ее, Октавиан не смог бы начать войну.

Победой при Филиппах Антоний купил спокойное десятилетие. Теперь оно подошло к концу. Осенью они с Клеопатрой перебрались в Патры, ничем не примечательный городок на берегу Коринфского залива. Оттуда они начали возводить линии обороны по всему западному побережью Греции от Акция на севере до Метон на юге. Главной задачей была защита Александрии и всего Египта, которому Октавиан в конечном итоге и объявил войну. Клеопатра приказала чеканить монеты со своим изображением в образе Исиды. Антоний переправлял золото в Рим на подкуп всех и каждого. Он обладал превосходящей военной силой, но посеять смуту в лагере Октавиана было отнюдь не лишним. Основную часть средств предоставляла Клеопатра. Введенные Октавианом военные налоги вызвали в Риме беспорядки. Между двумя сторонами метались перебежчики. Перед римлянами встала подзабытая дилемма: от кого бежать и к кому примкнуть? Личные симпатии, как правило, оказывались сильнее политических принципов. Над Средиземноморьем кто-то будто провел гигантским магнитом, собирая людей в огромный ком. К Антонию присоединились монархи, получившие власть из его рук в тридцать шестом году. Цари Ливии, Фракии, Понта, Каппадокии привели свои армии и боевые корабли.

Всю зиму ничего не происходило. Второй раз в решительный момент, Антоний медлил начинать войну. Клеопатра не находила себе места. Каждый месяц простоя означал для нее огромные траты. В год на содержание одного легиона уходили сорок – пятьдесят талантов, так что к лету расходы на одну только пехоту должны были составить никак не менее двухсот десяти. Складывалось впечатление, что величайший воин на земле не очень-то стремится на поле боя. Определение, данное кем-то Цезарю: «Создать репутацию для него важнее, чем завоевать провинцию», значительно больше подходит его преемнику. Октавиан навязывал Антонию игру по своим правилам. Антоний ответил вызовом на честный поединок. Ни у того, ни у другого ничего не вышло. Противники обменивались угрозами и оскорблениями, «шпионили друг за другом и изводили друг друга, как могли». Воздух был пропитан слухами, запускаемыми преимущественно Октавианом. В тридцать третьем году диктатор выгнал из Рима восточных астрологов и предсказателей. В их отсутствие ему было проще толковать знамения в свою пользу; Октавиан хотел быть единственным пророком. Говорили, будто статуи Антония и Клеопатры на Акрополе развалились на куски. Кто-то видел двадцатипятиметровых змей с двумя головами. Мраморная скульптура Антония начала кровоточить. В Риме мальчишки, разделившись на войска Октавиана и Антония, устроили двухдневное побоище. «Сторонники Антония» были разбиты в пух и прах. Правдивей всех оказались два говорящих ворона. Хозяин научил одного из них произносить: «Да здравствует Цезарь, наш славный полководец!» Второй кричал: «Да здравствует Антоний, наш славный полководец!» Благоразумным римлянам оставалось только делать ставки и надеяться, что, несмотря на воинственные инвективы, Октавиан с Антонием стоят друг друга.

Хотя у Клеопатры и Антония не было недостатка ни в средствах, ни в опыте, их положение оставалось довольно туманным. Взять хотя бы вопрос об их браке, который и по сию пору остается не более ясным, чем в тридцать втором году до нашей эры. По римским законам, Антоний не мог взять в жены чужеземку даже после официального развода. По греческим и восточным представлениям, их с Клеопатрой и так можно было считать мужем и женой. С египетской точки зрения, в их отношениях не было ничего предосудительного. Формально соправителем Клеопатры был Цезарион, и у нее не было нужды вступать в брак с Антонием, не имевшим в ее стране никакого официального статуса. Для египтян римлянин мог быть ее другом или покровителем, но никак не царем. Однако то, что казалось приемлемым для Египта, было немыслимо в Риме. Какая роль отводилась Клеопатре на Западе? Для нее не существовало подходящей категории: не называясь женой, она могла быть только любовницей, конкубиной. Но если так, почему Антоний приказал чеканить ее портрет на римских монетах? Туманны были и дальнейшие планы египтянки и римлянина. Собирались ли они воплотить в жизнь мечту Александра Македонского, уничтожить границы и сделать мир единым, как гласило пророчество? Или Антоний хотел править всем Востоком, а Клеопатру сделать императрицей? (Тем самым он сыграл бы на руку Октавиану: римлянин терял гражданство, если получал официальный статус в другом государстве.) На деле их планы могли оказаться куда проще и определеннее – например, учредить две столицы, – но они все равно оставались за пределами понимания прямолинейного римского ума. Отношения Антония с колониальной царицей были совершенно противоестественными. Иностранец не мог сделаться равным римлянину. Тем легче было Октавиану создать образ жестокой, ненасытной правительницы, мечтающей завладеть всем миром. Этот образ оказался весьма живучим и убедительным. Классик двадцатого века рисует Клеопатру отвратительным существом, присосавшимся к Антонию, словно пиявка, чтобы с его помощью осуществить дерзкие захватнические устремления, которых у царицы просто не могло быть. Военные цели Антония тоже оставались не совсем ясными. За что он, собственно говоря, собирался сражаться? Возможно, бывший консул действительно хотел восстановить республику, но что делать с матерью его детей, наполовину египтян?

У Октавиана, напротив, все было просто и понятно, по крайней мере, когда речь заходила о войне или мести. Доводы новоявленного диктатора были проще и зримее. Он мастерски сыграл на свойственной соотечественникам ксенофобии: неужели мы, «римляне, властелины большей части света», сдадимся этим варварам? Мир не в последний раз в истории разделился на мужественный, рациональный Запад и загадочный женственный Восток, которому Октавиан объявил своего рода крестовый поход. Он призывал бороться не столько против, сколько за: за римскую стойкость, благонравие и простоту, за все, о чем его шурин позабыл в объятиях Клеопатры. Антоний больше не был римлянином; он превратился в египтянина, подкаблучника, жалкого, бессильного и женоподобного, ибо «тот, кто польстился на царскую роскошь и стал вести себя как женщина, уже не способен рассуждать и действовать как мужчина»[53]. Октавиан высмеивал даже литературный стиль своего врага. И кстати, все уже в курсе, что Антоний пьет? Диктатор больше не вспоминал о наследии Цезаря; теперь он всячески подчеркивал свое божественное происхождение. Весь Рим давно знал, что Октавиан ведет свой род от Аполлона, в честь которого он возвел новый величественный храм.

Чтобы объявить Антония подкаблучником, Октавиану понадобилось определенное мужество. Диктатор публично признал то, что отмечают мужчины, которым довелось играть в теннис с женщиной: в таком поединке больше чести проиграть, чем победить. По мнению римлян, женщину нельзя было считать равным противником. Сыграв на обвинении против Клеопатры, Октавиан сумел нащупать правильную ноту, чтобы разыграть пьесу для целого оркестра. Он приписал царице столько всевозможных пороков, что она стала походить на сказочное чудовище. Эта жестокая, кровожадная демоница была не просто новой Фульвией. Она жаждала заполучить все, что принадлежало Риму. Неужели великий и славный народ, покоривший германцев, растоптавший галлов, захвативший Британию, победивший Ганнибала и разрушивший Карфаген, дрогнет перед «кошмаром в женском обличье»? Что сказали бы его великие предки, если бы узнали, что их сыны, получившие в наследство весь мир, устрашились египетской блудницы со всеми ее евнухами и цирюльниками? Война будет страшной, но чем горше жертва, тем прекраснее победа. На кону римская честь. Долг великой нации «покорить человечество», стать достойными своей славной истории, отомстить за оскорбления и не допустить, чтобы «женщина сделалась равной мужчине»[54].