Чтение онлайн

Не прошло и нескольких минут, как Ольшевский, уже в форме, деловым шагом прошел в обратном направлении, сообщив на ходу:

– Я на концерт.

– Давай, - отозвался Григорий.

Вторым на фоне входной двери казармы появился ангел. Силуэт ангела был размыт из-за ослепляющего света, шедшего от всей его фигуры. Шел ли ангел по полу или передвигался способом левитации, Григорий не разобрал, возможно, потому, что все его внимание было приковано к короткой юбочке, колыхающейся на ангельских бедрах. Не меньше внимание и.о. дневального привлекла и нежная верхняя часть ангельской фигуры, колеблющаяся под воздушной шифоновой блузкой. Постепенно глаза Григория привыкли к божественному свету, и он смог разобрать, что к охраняемой тумбочке движется мило улыбающаяся девушка. Рядом с ней, вдоль обеих стен неширокого коридора шли, сильно раскачиваясь и периодически хватаясь за них, два брата Холодка - студенты специальности "Техника разведки месторождений". Посмотрев в бессмысленные глаза братьев и услышав невнятное приветствие, Григорий предположил высокую вероятность существенного алкогольного опьянения обоих. Когда вся троица скрылась в казарме, дневальный подумал, что, хотя точных формулировок "Устава Караульной и Гарнизонной службы" он не помнил, но по логике вещей, женщин в казарме быть, вроде бы, не должно. Впрочем, предпринимать что-либо было уже поздно.

Продолжая машинально смотреть в журнал, Григорий углубился в размышления о сложностях взаимоотношений военнослужащих и женщин и о путях решения неожиданной проблемы этих взаимоотношений, подброшенной ему жизнью.

От этих раздумий его отвлек вкрадчивый голос начальника курсов подполковника Рогова, прозванного курсантами чудесным именем Бес:

– Дневальный, за тумбочкой читать не разрешается,...плохо Уставы учили?

Григорий, не успевший, конечно, решить вопрос о способе удаления из казармы ангела, вытаращился на подполковника, теперь уже безуспешно пытаясь решить вопрос о возможности предупреждения неизбежного столкновения светлых и темных сил, если Рогов войдет в казарму. Это уже потом опытный Костя Чирвин объяснит, что нужно было открыть дверь казармы и крикнуть что есть мочи: "Батарея смирна-а-а-а!!".

– Ну, ты чудак..., и что, что никого в казарме нет?
– отвечал Костя на немой вопрос Григория.
– Зато спрятать бы ее успели!

Но это все было потом, а сейчас Рогов с каким-то охотничьим нетерпением спросил:

– Ольшевский здесь?

– Нет,- честно ответил дневальный, - на концерте.

Этот факт подполковник решил проверить лично. Лучше бы он этого не делал.

Появление Беса в казарме в воскресный день было событием необычным и имело свою предысторию.

Утром этого же дня, он, решив культурно провести выходной, отправился в винный отдел гастронома, где увидел мелькнувший среди толпы знакомый силуэт. Полной уверенности, что он принадлежит студенту Ольшевскому, у подполковника не было, так как лицо ему разглядеть не удалось. А вот в содержимом большой сумки сомневаться не приходилось: перед тем, как с трудом водрузить ремень сумки на плечо, предполагаемый Ольшевский запихнул в нее последнюю бутылку пива.

"Так-так, в понедельник я с этим разберусь!" - отметил для себя подполковник и отправился в пельменную. Отстояв очередь, он занял место у окна, посыпал пельмени молотым перцем из граненой стеклянной перечницы, полил уксусом, и уже положил было в рот первый пельмень, как вновь увидел Ольшевского с аппетитом, доедающего свою порцию. При этом одним глазом он косил в сторону подполковника, но явно не испытывал не только ни малейших угрызений совести, но и не проявлял ни малейшего беспокойства. Пока Бес решал, подойти ли ему сейчас же к наглому студенту, тот вновь быстро надел на плечо сумку и вышел.

Мысленно представляя все кары, которые будут обрушены на наглеца, подполковник без прежнего аппетита покончил с пельменями и пошел в кинотеатр, где собирался купить билет на вечерний сеанс. И надо же такому случиться, что Ольшевский и с расписанием фильмов успел ознакомиться раньше подполковника, и когда тот только подходил к афишам, уже быстро удалялся по противоположному тротуару. Терпение Беса лопнуло, и он решил успеть в казарму раньше Ольшевского и что называется взять его с поличным прямо у входа. Но куда там толстенькому подполковнику обогнать напоминающего сохатого Ольшевского, закаленного не одним маршрутом с тяжеленными рюкзаками. Пока Рогов налегке двигался по тротуару, Ольшевский штурмовал холм, на котором располагалась казарма, прямо в лоб, по самому короткому направлению, продираясь сквозь кусты и попадающийся бурелом похожего на лес парка, окружающего военный городок ...

Так что Ольшевского в казарме подполковник, как известно, не застал. Зато застал ангела. Надо сказать, реакция подполковника на ангела сильно отличалась от реакции Григория (хотя стадия некоторого паралича тоже имелась). В этом он убедился, когда Бес с багровым лицом выбежал из казармы и дрожащей рукой принялся на телефоне, стоящем на тумбочке, набирать номер, бормоча что-то заплетающимся языком о милиции. Григорий смотрел на красную подполковничью шею, и откуда-то из глубин книжных знаний пришли почти бессмысленные до этого времени слова: "апоплексический удар". До этого, к счастью, дело не дошло. Возможно, потому что из казармы выскочил абсолютно трезвый один из братьев Холодков и стал кричать на ухо подполковнику: " Не надо звонить, товарищ подполковник, это моя жена... не надо звонить!!" Кричать пришлось несколько раз, пока, наконец, Рогов не швырнул трубку на телефон и не заорал командным голосом, указывая пальцем на противоположный конец коридора:

– Во-о-о-он!!!

Немедленно из казармы вылетел ангел с залитым слезами лицом и начал удаляться, быстро вновь превращаясь в непостижимое сияние. Следом бежал братец Холодок. Весь его вид: и униженно согнутая спина, и заплетающиеся ноги, и простертые вслед ангелу руки, говорили о полном и безоговорочном раскаянии за все вольные и невольные уже совершенные и еще несостоявшиеся промахи семейной жизни.

– Эх-х...,- только и подумал Григорий, вспоминая колышущуюся короткую юбочку, и проникаясь сочувствием к братцу Холодку. Правда, разобраться в собственных ощущениях Григорий не успел, так как начали приходить с концерта студенты, вызванные Бесом на построение.

– Что тут случилось?
– подходят они к Григорию с одним и тем же вопросом. Историю изгнания из казармы ангела дневальный рассказывал с воодушевлением, отвернувшись от коридора, когда увидел, что слушатели с округлившимися глазами смотрят на что-то у него за спиной.

Там стоял пылающий негодованием подполковник Рогов, сверлящий Григория немигающим грозным взглядом. У стоящей вокруг толпы зрителей возникла отчетливая ассоциация со сценой кормления удава. Однако если они думали, что Григорий чувствует себя кроликом, то они сильно заблуждались. Он в этот момент пытался решить для себя сложную этическую задачу: нужно ли отдавать рапорт вышестоящему начальнику в этой ситуации? Сам рапорт у него в голове уже сложился. Сказать он решил о том, что в батарее происшествий нет, что, конечно, мягко говоря, мало соответствовало действительности, но вполне соответствовало армейским порядкам. Сложность была в том, что дневальный сомневался, нужно ли при этом отдавать честь, а если и нужно, то можно ли это делать забинтованной рукой. Немая сцена, в течение которой подполковник и дневальный стояли друг против друга с выпученными глазами, продолжалась довольно долго. Все это время Григорий думал, что Бес ждет от него правильного выполнения требований устава, и решил, наконец, для себя, что честь надо все же отдать. Вылупив глаза насколько это было возможно, он поднес забинтованную руку к пилотке. Это вызвало у подполковника неожиданную реакцию - он завыл, а потом завопил дисконтом:

– Старшина-а-а! А-а-а! Немедленна-а-а-а сменить дневального! Три наряда вне очереди!!!

Потом было построение, на котором подполковник, наконец-то, встретился с Ольшевским. Однако попытки добиться от него чистосердечного признания в самовольной отлучке из части закончились безрезультатно. Тот, глядя на подполковника честными глазами, уверял его в том, что провел все утро в подготовке к празднику Военно-морского флота - чистил сапоги, надраивал бляху ремня, чистил форму и т. п. Может быть, на этом бы дело и закончилось, тем более, что Рогову хотелось сохранить силы перед допросом главного обвиняемого - братца Холодка. Однако Ольшевский был настолько неосторожен и так вошел в роль прилежного курсанта, что рассказал подполковнику, как гладил с утра свои портянки, чем вполне предсказуемо вызвал у него новый приступ неконтролируемых эмоций. Был произведен обыск, в результате которого обнаружилось главное вещественное доказательство - сумка со спиртным. Ольшевский, разумеется, тут же сказал, что сумка это не его, а что касается ее содержимого, то он сам возмущен не меньше подполковника таким вопиющим нарушением армейской дисциплины и, если бы знал имя нарушителя, бессовестно засунувшего ее под чужую койку, немедленно сообщил бы об этом.

Сразу после построения содержимому сумки были устроены публичные похороны. Под надзором одного из офицеров Ольшевский с братцами Холодками выкопали рядом с площадкой для построения полуметровой глубины яму и вылили в нее содержимое бутылок, а потом сбросили и их осколки - бутылки, последовательно разбивались о близлежащий камень.

Это последнее вызвало всеобщее возмущение: "Даже бутылки не дали сдать...!".

В казарме состоялся спонтанный митинг, на котором факту разбиения бутылок была дана жесткая, хотя и не совсем адекватная оценка. В устной резолюции по итогам митинга было принято решение в знак протеста действиям руководства курсов уйти всем в коллективную самоволку и на вечернее 8-часовое построение не выходить.

Сказано - сделано. На вечернее построение никто не вышел. Поиски курсантов в казарме результатов не дали - казарма была пуста. Только дневальный, как обычно, доложил Рогову о том, что происшествий не было. Взбешенный начальник курсов вместе с другими офицерами остались в казарме на ночь, чтобы ловить самовольщиков. Они устроили засаду в кабинете Рогова, дверь которого выходила в тот самый длинный коридор, где Григорий утром видел ангела. Поскольку в казарму вела только одна дверь, миновать этот кабинет было невозможно. И вот сидят они в засаде час, другой, третий - ни один человек мимо не прошел. Вдруг слышат какой-то шум со стороны казармы - смотрят, двое курсантов в неглиже идут в туалет. С нехорошим предчувствием побежали офицеры в казарму и видят, что она полна студентов. В основном все уже спят, но кое-кто только раздевается. В изумлении вернулись они в свой кабинет и стали думать, как же такое могло произойти? Ведь окна казармы зарешечены, а дверь они контролировали. Не знали они, что одна решетка - на окне каптерки - легко снималась с подпиленных анкеров. Через нее-то все и попали в казарму. А почему не пошли через дверь? Да тоже ничего сложного - в кабинете, где была устроена засада, горел свет, чего в обычные дни вечером никогда раньше не случалось. Вот и полезли все через окно от греха подальше. Все, да, как говорится, не все: в коридоре раздались, громкий топот, горестные глубокомысленные вздохи, как будто по нему шествовал, по крайней мере, один уставший слон. Но это был не слон - это возвращался в казарму Вова Цыбин.