Чтение онлайн

Дал себе слабину Никифор от слов жены своей любимой, и впервые у него дрогнуло сердце, и он сквозь слёзы горя своего, стесняясь своих чувств, скупо произнёс:

– Да буде, буде тебе причитать. Жив я, вернулся.

Затем Никифор показал рукой в сторону Копылова и, взяв себя в руки, произнёс уже таким же, как всегда, голосом железа своей жене:

– Это Алексей, мой боевой товарищ. Меня сопровождал от самой Читы. Тоже ранение получил, от сволочи белогвардейской.

Копылов протянул руку из-за спины Никифора Авдотье и представился:

– Щемилов, Алексей.

***

1921 год. Весна.

Весна пришла на порог. Ещё не было тепла, но снег лежал уже не скатертью, а холмами талыми, с грязным налётом повседневной суеты природы, которая линяла, так же, как и дворовые цепные собаки во дворах села Студёное.

***

Над крыльцом сельсовета, на крашеном древке ёжился от измороси Красный флаг. Председатель колхоза Аким, сидя за столом в зале Сельсовета, перед окном остановил своё рвение писать бумажки и посмотрел в окно. Сквозь мутные стёкла окна Сельсовета ему представилась картина, над которой он в душе посмеялся.

Напротив Сельсовета, через небольшую площадку, у дверей церкви, рядом с колодцем сидел на чурбаке Никифор; в тулупе, валенках и будёновке. Рядом с ним, с открытыми ртами, как голодные птахи, стояли пацанята села по возрасту лет по семь, по восемь. Никифор жестикулировал своими руками и что-то им рассказывал, с азартом, а пацанята, ёжились от прохлады, но слушали внимательно.

***

Аким вышел на крыльцо Сельсовета, потрепал рукой свисавший кумач, подпёр плечом столб крыльца и смотрел на Никифора с детворой, вдыхая чистый воздух после душного помещения.

Из-за угла церкви вышел Копылов. Его уже было трудно отличить от сельчан. Ходил он в телогрейке, в вязаном свитере, ватных штанах, шапке ушанке, но сапоги он свои не смотря на грязь, содержал в порядке, не чвакал ими по колено в грязи, как колхозники, а старался обходить провальные места и обувь свою мыл и чистил, привычка осталась от офицерского фасона.

Копылов подошёл к колодцу, облокотился на сруб боком и смотрел на Никифора, увлечённого своим рассказом детворе. Повязки на глазах у Никифора не было и только шрам от пули, прошедшей через веко глаза синеватым узором извилистым мозолил памятью лютой глаза Копылова. Один глаз у Никифора не видел, а второй только лишь оставлял надежду боевому командиру от докторов, что возможно когда-нибудь выздоровеет.

Никифор привстал с чурбака, поднял свою руку вверх и с пылом рьяного рассказчика, с брызгами у рта говорил жёстким голосом детворе

– Так вот, я, Красный командир на лихом коне скачу впереди своего конного отряде с саблей наголо, а друг мой Алексей Щемилов сидит в тачанке и с пулемёта косит Золотопогонников.

Ребятня стояла с выпученными глазами и не двигалась. Копылов пожалел ребятишек, видя, что рассказ им интересен, но замёрзли они и, наверное, уже раз сотый слышат эти речи от Никифора, который их зацепил по случаю и отрывался душой своей от горечи прошлого и, откашлявшись, обратился к Никифору: – Здоров будешь командир, – а сам ребятне показал рукой, чтобы они бежали гулять, и продолжил вопросом: – Ты не замёрз Никифор сиднем сидеть?

Никифор сел на чурбак, протянул руку Копылову и тот, подал ему свою, для рукопожатия.

– Ничего, не замёрз. Спасибо, что не прошёл мимо боевой мой товарищ, – ответил, тяжело дыша, Никифор.

Аким окликнул Копылова:

– Щемилов, ты чего со скотного двора ушёл? Как там бабы без тебя управляются?

Копылов подошёл к крыльцу, припадая на ногу. Перелом зажил, но нога подволакивалась и это, ему досталось на всю его оставшуюся жизнь. Копылов расстегнул ворот телогрейки и с горечью произнёс в ответ:

– Не по нутру мне с бабами работать. Не мужицкое это дело за коровами навоз грести.

– Ты Алексей не артачься. Куда я тебя хромого определю? – важно ответил Аким.

Никифор, услышав разговор, с обидой, с гонором высказался по этому поводу:

– Ты Аким не правильную политику ведёшь, Алексей мой боевой товарищ, за Советскую власть кровь проливал и инвалидом стал, через белогвардейскую сволочь. Что ж Советская власть ему работу не может предоставить по его заслугам?

– Ну, что мне его вместо себя поставить?– воскликнул недовольным тоном Аким, раскинув руки в стороны с растопыренными пальцами ладоней.

1921 год. Весна.

Силантий, вязнув в грязи сапогами, подходил к Сельсовету со стороны своего дома и, отряхивая рукой грязь со штанов, с улыбкой на лице, встрял в разговор:

– Здоровы будете. О чём разговор такой шумный?

Аким облокотился на перила крыльца локтём и с насмешкой ответил:

– Да вот Алексей жалится, мол, на коровнике ему невмочь с бабами тягаться. Они навоз шибче его гребут, в передовики ему не выбиться.

Копылов ухмыльнулся, махнул со вздохом рукой и отошёл к Никифору, а Силантий озадачено спросил председателя:

– Вы там у себя определились с леспромхозом?

– Определились, – ответил тот.

– Ну, так, что? – спросил Силантий.

– Решили организовать заготовку древесины. Район дал добро, – ответил Аким.

– Ну?– продолжал Силантий.

– Баранки гну. Тебя определили бригадиром лесорубов. Так, что, ты давай заходи сейчас ко мне, ознакомься с новой должностью и набирай себе в бригаду людей, согласно штату, – с довольным видом рассуждал Аким.

Силантий выдохнул воздух из груди и удовлетворённо произнёс: – Давно пора. Лесу, тьма тьмущая, а мы к рукам его всё никак не приберём. Щемилова я к себе возьму. Мужик совсем от тоски сопьётся, – и, обернувшись к Копылову, спросил его весёлым голосом: – Алексей, ты ко мне рубщиком сучьев пойдёшь?

Копылов с удивлением посмотрел на Силантия, не веря, что слышит радость, ответил не раздумывая:

– Пойду, всё лучше, чем коровам хвосты крутить.

1936 год. Весна.

Бронштейн, в 1920 году после того, как расстался с Копыловым и Никифором, приехав в Смоленск, проживал со своей семьёй на улице Большая Советская, дом семь в первом подъезде трёх подъездного дома на втором этаже коммунальной квартиры. Устроился он работать архивариусом в правление по градостроительству.

Денег у него золотом было, предостаточно накоплено и он не бедствовал, создавая вид скромного служащего, иногда запускал в мошну свою руку для поправки бюджета семьи. Прятал хорошо своё богатство дома. Украшения Ульяны, из соображений безопасности он положил в железную банку с надписью сахар, при этом наполнив её швейными принадлежностями, заставил железными кружками и посудой на полке в столовой. О своей прошлой жизни никому не рассказывал и запретил об этом говорить жене и своим двум дочерям. Жил он счастливо и тихо, но дочки у него болтушки были, язык помело.