Чтение онлайн

Хоп – Гудзь с микрофоном выплясывает в зале. Хоп – лежит на сцене, ноги танцуют шаманский танец сами по себе, башмаки отбивают ритм, винил прыгает. Хоп – охрана нервничает: артист, зажав микрофон в зубах, как герой-радист, обезьяной залез на ферму и пошел выплясывать на балконных перилах по периметру.

Я очень надеюсь, что у него есть медицинская страховка! Я также надеюсь, что с его опытом полбутылки водки – ерунда, и танцы на пятиметровой высоте – обычные дела. Миша и Карина, Ира и Таня, сто добровольцев, променявших дачу на высокое – теперь в прямом смысле высокое – искусство, застыли внизу, открыв рты. По ним лупят стробоскопы, для них гудит балканская свадьба, «лэла-лэла-лэла» орет им сверху в микрофон Гудзь. Слюна капает, кольца микрофонного шнура падают в зал, зрители застыли в изумлении – и не похоже это на крейзи-диско; похоже на ковбойский вестерн, на день открытых дверей в сумасшедшем доме похоже, сеанс экзорцизма.

Через два часа, когда в зале остается десять человек, Гудзь меняет пластинку с бесконечным панк-гопаком – на пугающе праведный колокольный звон. Ударяет лбом о стол – раз, другой, третий. Головы больше не поднимает.

– С ним все хорошо? – испуганно шепчет мне на ухо журналистка НТВ.

Ей стыдно, что люди разошлись.

Гудзь, потный, здоровый и невредимый, сидит в пустом клубе на барной стойке. Так, говорит, всегда бывает. Сначала никого нет – потом люди распробуют, потом стадионы на Gogol Bordello заполняют. Все нормально: в Киеве послезавтра так же будет.

Я ем жареную картошку с жирными полосками свинины и грибов.

– Ам! – волосатая ладонь захватывает с моей тарелки пригоршню поджарки и отправляет куда-то под усы. – Вкусно, можно мне тоже такую?

Ладонь прореживает густую шевелюру: вытирайте руки после еды.

Полгода назад под нью-йоркским снегопадом – а снегопад у океана, доложу, редкостная гадость: сыплет шквалом и тает ручьями одномоментно – закрыв лицо руками, я брел по Лоуэр-Ист-Сайд в «Механату», где резидентство-вал Гудзь. Я был единственным на тротуаре, такси, казалось, растворились в снегу, и представить, как, будучи в Нью-Йорке, можно пропустить этот джипси-панк, я не мог.

– «Механату» засыпало тогда снегопадом, – Гудзь объясняет, почему я уткнулся в закрытую дверь. – Ты, как будешь в Нью-Йорке в следующий раз, позвони – мы тебе правильную party организуем.

Конечно. Мне хорошо знакома терпеливость нью-йоркских автоответчиков.

Журналистка НТВ, не говоря ни слова, продала Гудзя на следующий день в клуб-конкурент. Артист не постеснялся подработать. В клубе, было пятьдесят человек. Бог в помощь.

В офисном дворе имеются: стена коричневая кирпичная, до неба, помойка на три контейнера, барный стул, облезлый, списанный – 4 шт., повар курящий – в ассортименте.

В выбеленном офисе попахивает гарью. От обугленных олейниковских папок просто разит – но их трогать нельзя, вырезки «известные промоутер и журналист открывают клуб» нам для сшибания копеечки со спонсоров необходимы. В ксерокс их – и пахнуть не будет.

На четвертом месяце в наших сумасбродных действиях, в беготне, утрамбовывающей мозг в икроножные мышцы, в постоянном «все пропало!» – прорезается вполне стройный ритм.

Неделю – на взаимный телефонный терроризм с директорами групп, неделю – на укладку расписания, борьбу с копирайтером, дизайнером, типографией (получите расписание на месяц). Беготня за агентами западных артистов – ежедневно. Беготня от молодых деятелей искусств, западных и отечественных, – ежедневно. Честно отслушиваю каждое демо. Честно признаюсь, что девать молодых талантов (а ведь попадаются!) мне решительно некуда.

Ленивее московской публики – свет не видел. Двадцать проданных билетов на Won James Won меня больше не удивляют: на дивную финскую группу Kometa (текилообразный сайд-проект поддельных уборщиц Cleaning Women) в кассу заглянул один (еще раз прописью: один) человек. Да и кто пойдет любопытствовать на предмет молодых талантов, когда мы сами задали ритм: от БГ до Александра Барда каждую неделю? В неделе семь дней, и в кошельке у дорогого телезрителя не безграничный запас. 2006 год – плохое время, чтобы быть молодым артистом. Только есть ли вообще-то хорошее время, чтобы им быть?

За Неделю мы пережили Мару, «Кровосток» и «Аквариум». Политики в таком сочетании нет никакой. Соотечественники-зрители к соотечественникам-артистам питают любовь особенную. А последних – не то чтобы много. Формат не отполируешь.

Я препираюсь.

Препираюсь с девятнадцатилетним Лехой, сыном Игоря, он восхищенно чешет в затылке, пока решительная брюнетка Мара (сапоги и декольте) обвивает микрофонную стойку. Не прекрасно, Леха, волнуется девушка – в третий раз ее вижу живьем и в третий раз волнуется; и аранжировки – ну зря, по-моему, так уж совсем в лоб; и посмотри на рубаху клавишника, что это за народное узорочье? Нет у меня никакой паранойи, Леха, и не испортила меня служба в модном журнале – модный журнал никогда не признается, что в курсе существования певицы Мары. Там нектаром да амброзией и питаются, и какают – какое уж тут «чё на чём».

Хрупкая девочка-артист с глазищами в пол-лица попросила родителей посадить на балкон и коньяка чуточку, голос согреть. Строгий директор – гроза местных рок-идолов журналист Капа Деловая – деликатно поинтересовалась, сколько гостей можно внести в список. С ними приятно работать.

Интересно, я поэтому стою с Лехой на ВИП-балконе четвертую песню и притопываю ногой? Или мне показалось, что Мара перестала волноваться? Может, она из-за родителей? А может быть, других аранжировок ко всей этой первой любви и не требовалось? Все равно не понимаю. Пожалуй, еще пару песен меня в офисе подождут. Присмотрюсь.

Препираюсь с Олейниковым, который боготворит «Аквариум» – никогда-де он приятнее атмосферы не видал. Пока седовласый художник по свету Марк висит на ферме и переделывает, ради одного клубного концерта, весь свет, который бригада установщиков инсталлировала сутки, – мы с директором Максимом Ландэ делим деньги. Ландэ – ода вальяжности. Ландэ – из Одессы, дизайнерский пиджак – из Парижа, счет за билеты – с Октябрьской железной дороги. Две тысячи за этот билет и три тысячи за этот. Вместе получается восемь.

– Не надо пытаться понять мою экономику, – недовольно воздымает очи горе Макс. – Мы договорились – оплата билетов. Ксерокопии для твоей бухгалтерии я собирать не буду.

Моей бухгалтерии ксерокопии десять лет не нужны. Это я так, за честь серебряных ложек препираюсь. Три тысячи стоит один несчастный билет в ВИП.

– Бухгалтерия, Макс, – повторяю со всей нежностью, – эти деньги повесит на меня. Мне это не по зарплате.

Как хорошо иметь опыт съемной квартиры. Кто честной бедности своей стыдится и все прочее.

– А давайте полторы на вас, полторы на нас, – подключается к быту тур-менеджер Сережа.

Кручу, верчу, обмануть хочу. Умрем, но из крепости не уйдем.

– Что вы человека мучаете? – тихо смеется у меня за спиной БГ.

Он закончил интервью, и ему нужен подсвечник в гримерке. В руках крохотная свечка. Олейников млеет. Хватаю в баре подсвечник. Присмотрюсь.

Продолжаю спорить с Игорем – он подписал контракт с группой «Кровосток». Выпуск альбома, презентация альбома и десять эксклюзивных концертов. В течение года кровавый текстилыцики-рэп, умная интеллигентская гримаса, писк сезона не то прошлого, не то нынешнего – будет жить в Москве только в этих стенах. Я упирался, как мог: дивный рык патриарха РПЦ «Вспоминаем и молимся» – продукт скоропортящийся. Что-то будет с продуктом через год. Однако ж получите: Игорь пригласил Антишанти, придумали видеоарт-шоу, и красная лыжная шапка Антона Черняка на фоне антишантиевских разбомбленных фабрик собирает: сегодня – шестьсот человек и завтра – пятьсот. И обложки журналов, и четыре телекамеры, и очередь к нашей двери аж от грузинской закусочной: население поддерживает эстетское святотатство.