Чтение онлайн

Десять минут спустя я благополучно усаживаю Энни в машину, несмотря на её настойчивые просьбы остаться. Я возвращаюсь в выставочный зал, стараясь не волноваться за неё. Какой смысл оставаться, если я не могу сосредоточиться ни на чём другом? Она пообещала немедленно позвонить своему врачу. Я правда ничего не могу сделать, тем более что, как она твердила, пока мы шли к машине, она просто хочет пойти домой и вздремнуть.

— С твоей подругой всё в порядке?

Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности и оборачиваюсь, чувствуя, как по коже пробегает то самое электризующее ощущение.

— С ней всё в порядке. Она беременна... просто немного переусердствовала. — Я тяжело сглатываю, пытаясь не обращать внимания на охватившие меня чувства. — Я думала, ты ушёл.

— Я хотел дать тебе побыть одной. — Он подходит и снова встаёт рядом со мной. — Но я надеялся, что ты останешься.

Искренность в его голосе застаёт меня врасплох. Он говорит искренне — это не притворство и не игра. Простое признание в желании.

— Почему? — Вопрос срывается с моих губ раньше, чем я успеваю его остановить.

— Потому что я хотел бы пройти с тобой до конца выставки. — Он слегка наклоняет голову. — Если ты не против. Мне интересно узнать твоё мнение.

Всё во мне кричит о том, что это плохая идея. Что каждая минута, проведённая с этим мужчиной, — это пытка и искушение, которое мне не нужно.

Но вместо этого я слышу, как говорю:

— Хорошо.

Он улыбается, и его лицо смягчается. Он выглядит моложе, немного уязвимым, и я чувствую, что смягчаюсь по отношению к нему.

Мы молча переходим к следующей картине — «Положение во гроб».

— А как бы ты описала эту картину? — Спрашивает он, и мне кажется, что я слышу неподдельное любопытство в его голосе. Я не могу устоять перед искушением, когда кто-то просит меня объяснить ему историю искусства, это как кошачья мята для меня.

— Это о тяжести, о физической реальности смерти. Посмотри, как напрягаются фигуры, удерживая тело Христа, как будто он слишком тяжёлый.

— В своих картинах он уделяет много внимания телу, воплощая даже самые трансцендентные моменты в материальном мире, — говорит Александр. По моей коже бегут мурашки, сердце бешено колотится от ощущения настоящей связи... не только из-за нашего физического влечения, но и из-за самого важного в моей жизни.

— Здесь божественное не кажется чем-то неосязаемым, — продолжает он. — Оно ощущается физически. Реальным. Человеческим.

— Я думаю, что наши человеческие проявления — самые священные. — Я слегка пожимаю плечами. — Когда мы остаёмся самими собой и не притворяемся ради других. Когда мы присутствуем в моменте, даже в горе или печали.

Что-то меняется в его выражении лица. Я чувствую на себе его взгляд, в котором тоже есть какая-то тяжесть. Кровь в моих жилах бурлит, горячая и требовательная. У меня перехватывает дыхание, когда мы проходим дальше по выставке и он почти задевает меня, не касаясь, но достаточно близко, чтобы я могла представить, что он это сделал.

Пока мы рассматриваем картины, разговор течёт так непринуждённо, будто мы знакомы много лет и говорим на одном языке. Я не разговаривала с мужчиной на таком личном уровне… Боже, даже не помню, сколько времени прошло. Я не хочу, чтобы это заканчивалось, и это меня пугает.

Когда мы доходим до конца, он смотрит на меня.

— Можно угостить вас кофе, Мара Уинслоу? — Спрашивает он с лёгкой улыбкой в уголках рта. — На втором этаже есть кафе. Кофе ужасный, но вид на внутренний двор того стоит.

Я не могу сдержать смех.

— Ты спонсируешь музей и признаешь, что кофе тут ужасный?

— Я делаю пожертвования, потому что люблю искусство, а не потому, что питаю иллюзии по поводу качества кофе в музейном кафе. — Он жестом указывает на выход. — Ну что, пойдём?

В кафе почти пусто, дневной свет льётся через высокие окна, выходящие во двор. Он был прав — кофе в лучшем случае посредственный. Но я под впечатлением от выставки и разговора, и мне всё равно.

Он отхлёбывает кофе так, словно это деликатес, изучая меня на свету.

— Итак, — говорит он. — Прошло много времени с тех пор, как я был в Нью-Йорке. Каково это — быть арт-дилером в городе, который никогда не спит?

— Утомительно. Волнующе. Конкурентно. — Я обхватываю руками свою чашку. — Каждый хочет быть тем, кто откроет что-то новое или установит подлинность утраченного шедевра, кто заключит самые крупные сделки.

— Ты этого хочешь?

— Я просто хочу хорошо делать то, что делаю, — признаюсь я. — Я хочу, чтобы мои клиенты были довольны. Я люблю охотиться за редкими вещами, могу это признать. Но я хочу, чтобы моя галерея процветала. Мне нравится ощущение, когда сделка заключена или когда я нахожу идеального художника для выставки, но я знаю, что это не может длиться вечно. В конце концов, я хочу быть уверена, что мы сможем получать достаточно прибыли, чтобы оставаться на плаву, чтобы я могла чувствовать себя финансово комфортно и регулярно хорошо платить своим сотрудникам, а не просто полагаться на случайную удачу в надежде, что она повторится.

Он смотрит на меня с любопытством.

— Значит, ты хочешь контролировать ситуацию.

— Я хочу быть уверена, что могу положиться на собственное мнение.

— А ты можешь? — Его ледяные глаза всё ещё смотрят на меня, и я чувствую, что в этом вопросе есть что-то ещё, чего он не задаёт.

Я пожимаю плечами.

— Иногда. — Я делаю глоток ужасного кофе. — Но иногда опыт и внутреннее чутье оказываются на перепутье, и ты должен решить, какому из них следовать. Это может быть трудным решением. Особенно когда другие люди полагаются на тебя.

Он кивает.

— Что ты делаешь в такие моменты?

— Обычно я полагаюсь на свой опыт. Мне бы хотелось лучше прислушиваться к интуиции.

— Вера требует, чтобы ты шёл до конца, — спокойно говорит Александр. — Чтобы был готов пожертвовать всем.

— Это трудная вера.

Его пронзительный взгляд встречается с моим.

— Всё, во что стоит верить, требует, чтобы ты рисковал всем.

В его голосе слышится лёгкая угроза, и я чувствую, как учащается мой пульс. Эта фантазия снова всплывает в моей голове: рука в перчатке на моём горле, его губы рядом с моими. Я тянусь за кофе и делаю быстрый глоток.

— Я бы хотела быть менее осторожной, — смеюсь я. — Я была такой, когда на кону не стояло так много. Теперь рисковать гораздо опаснее.

— Но ведь в опасности есть что-то волнующее, не так ли?

— Конечно. — Я улыбаюсь. — Именно это и делает её такой пьянящей.

Я замечаю, что свет за окном стал мягче. День клонится к вечеру, и я с удивлением понимаю, что мы вместе уже больше двух часов. А кажется, что прошла всего пара минут.

— Мне пора возвращаться. — Я беру телефон, чтобы написать водителю. — Не хочу надолго оставлять свою подругу, я приехала, чтобы увидеться с ней. Было бы невежливо засиживаться допоздна.