Чтение онлайн

Я приоткрываю губы, и он улыбается своей мрачной, хищной улыбкой, наклоняется и направляет член так, чтобы войти в меня. Он не двигается, просто удерживает себя внутри, растягивая меня своим членом.

— Я не мог дождаться, когда вернусь в машину, чтобы кончить, — рычит он мне в ухо. — Я расстегнул джинсы и дрочил прямо там, в одной комнате от человека, которого я убил после того, как он угрожал моей жизни. Страх — это афродизиак, Мара, как и насилие.

Его рука поднимается к моему горлу, но он не сжимает его, а просто держит.

— Ты боишься меня, Мара? — Спрашивает он хриплым шёпотом, и я киваю.

— Ты возбуждена прямо сейчас?

Я снова киваю, затаив дыхание, чувствуя, как сжимаюсь вокруг него.

— Можешь кончить прямо сейчас?

Удивительно, но я понимаю, что могла бы. Что я чертовски близка к этому из-за того, как он давит на меня, из-за хрипа в его голосе, слов, слетающих с его губ, из-за того, что он возбуждён теми же ужасными вещами, из-за которых мне так стыдно за своё желание.

Он наклоняет бёдра, вода плещется у моего клитора, и я открываю рот, когда его рука сжимает моё горло, а я чувствую, как его член твердеет и пульсирует. Я сжимаюсь вокруг него, по моему телу пробегают мягкие волны удовольствия, и он делает один резкий толчок, прижимаясь лбом к моему лбу, пульсируя внутри меня, снова наполняя меня своим теплом.

— Ты создана для меня, — выдыхает он мне в губы. — Ты моя женщина. Я никогда тебя не отпущу.

Я с трудом сглатываю, пытаясь отдышаться, пытаясь осмыслить то, что только что произошло, — эту невероятную эротику между нами, которая держит нас обоих на грани возбуждения.

— Что будет, когда ты разберёшься с Сергеем? — Шепчу я. — Что будет, когда угроза исчезнет и не будет причин держать меня здесь?

Он долго молчит, и я вижу, как меняется выражение его лица. В нём появляется что-то похожее на уязвимость, хотя я не уверена, что Илья способен на такое.

— Ты останешься со мной, — констатирует он. — Навсегда.

Его костяшки пальцев касаются моей щеки, пока он прижимает меня к себе, а вокруг нас бурлит горячая вода.

— Я никогда не позволю другому мужчине прикоснуться к тебе. Никогда не позволю, чтобы кто-то подвергал тебя опасности. Теперь ты часть моей жизни, Мара. Моя. — Его большой палец скользит по моей нижней губе. — Я не запираю тебя, Мара. Я освобождаю тебя. Позволь себе быть той, кто ты есть на самом деле, желать того, чего ты действительно желаешь, и перестать извиняться за тьму внутри себя.

Я закрываю глаза и через мгновение чувствую, как он отстраняется. Прохладный воздух касается моей влажной кожи, и я скучаю по его теплу, по тому, как он прижимается ко мне, как он внутри меня. Я думаю, что становлюсь зависимой — от этого, от него. От того, что он заставляет меня чувствовать. От страха и желания, которые смешиваются воедино.

Он вылезает из ванны, поднимает меня и ставит на ноги на мягкий коврик, а затем достаёт полотенце и вытирает меня длинными, нежными движениями рук. Я измотана до предела и не сопротивляюсь, когда он снова берет меня на руки и несёт в постель, укладывает и укрывает одеялом.

— Спи, — говорит он, и его голос уже едва слышен на периферии моего сознания. — Я зайду за тобой, когда придёт время ужинать.

Я засыпаю, как только он произносит последнее слово.

Я просыпаюсь, когда уже темно. Слышу, как Илья возится на кухне, встаю, протираю глаза и иду искать, во что переодеться. Надеваю леггинсы и мягкий шерстяной кардиган поверх майки и выхожу из комнаты.

Запах жареного мяса доносится до меня ещё до того, как я подхожу к кухне. Я вижу, что Илья накрыл на стол и разливает вино, и прикусываю губу, остановившись у гранитной барной стойки.

— Я люблю, когда стейк с кровью, — говорю я через мгновение, и он оборачивается, слегка улыбаясь. Меня всегда поражает, как улыбка на его лице смягчает его, делает его похожим не на жестокого убийцу, каким я его знаю, а на… просто человека.

— У тебя хороший вкус, — говорит он через мгновение. — Иди сядь. Я налью тебе бокал вина.

Я сижу, всё ещё слегка оглушённая событиями сегодняшнего дня, и смотрю, как Илья наливает мне бокал красного вина. Я потягиваю его, наблюдая за тем, как он готовит стейк и достаёт спаржу из духовки, и пытаюсь соотнести эту домашнюю атмосферу с тем, что я видела за последние дни. Я даже не знала, что он умеет готовить.

Но, видимо, умеет. Еда восхитительная. Мы оба молчим, пока едим, и я наблюдаю за ним, пытаясь осознать происходящее. Я сижу здесь, в этой прекрасной тюрьме, ем изысканные блюда, ношу одежду, которую не выбирала, живу не своей жизнью. Я могу полностью подчиниться ему, надеть бриллиантовый ошейник и больше не сопротивляться, или... я могу попытаться заставить его сдаться.

Я не могу жить в бесправии. Сколько бы удовольствия он мне ни доставлял, как бы ни баловал меня, какими бы роскошными и сладостными ни были искушения, которые он мне предлагает... Я не могу жить так, как мне не нравится.

Если я буду принадлежать ему, то и он должен принадлежать мне. А я знаю только один язык, на котором Илья говорит свободно.

Ножи для стейка — лучшие из лучших, достаточно острые, чтобы резать одним движением. Я незаметно прячу один из них, когда он идёт на кухню за добавкой вина, и засовываю его в карман кардигана, надеясь, что он меня не заметит. Моё сердце колотится так сильно, что я уверена, он это слышит, но, похоже, он ничего не замечает. Он просто продолжает есть, болтая о вине и каком-то ресторане, куда он хочет меня сводить, когда нам можно будет спокойно появляться на людях вместе.

— Я всё ещё устала, — говорю я ему, когда мы заканчиваем ужинать. Сердце в груди бьётся неровно. — Думаю, я пойду спать.

Илья смотрит на меня своими пронзительными ледяными глазами, и мне кажется, что он видит меня насквозь. Но вместо этого он просто кивает.

— Хорошо, — говорит он через мгновение. — Спокойной ночи, Мара.

Я иду в свою комнату и расхаживаю взад-вперёд, ощущая тяжесть ножа в кармане и представляя, что мне предстоит сделать. Я должна испытывать чувство вины. Должна испытывать ужас при мысли о том, что отниму жизнь, даже его жизнь, даже после всего, что он сделал.

Но я не чувствую вины. Я полна решимости.

Это единственный выход. Единственный способ вернуть себе свою жизнь, свою свободу, своё «я». Это единственный способ выбраться из тьмы, которая поглощает меня по кусочкам.

Я дам ему тот же выбор, что и он мне. Буду говорить на языке насилия, который он понимает, которым он живёт и дышит. Он может сдаться мне так же, как я сдалась ему, или умереть.

От этой мысли меня должно было бы стошнить. Она должна была бы заставить меня усомниться в своём рассудке, в своей нравственности — даже в своей человечности. Но этого не происходит. Это кажется неизбежным. Как будто всё к этому и шло с того самого момента, как я встретила его в Бостоне.