Чтение онлайн

Она резко выдохнула, стряхивая с себя опасные мысли, как шелковую вуаль с плеч. Нет. Сейчас не время. Сейчас — время для тишины. Для покоя. Для чашки горячего настоя, что согреет изнутри и остудит голову. Надо собрать себя обратно — по кусочкам, разбросанным ночью между дыханием, пальцами, телом. Потому что чувства — это слабость. А слабость опасна.

Она медленно потянулась, изогнув спину, чувствуя приятную ломоту в мышцах. Тело было странно живым — чуть ныло, между бёдер саднило, но нигде не болело. Она встала, сбросила покрывало и накинула лёгкую тунику из тонкой, но плотной шерсти, привезённой из Хотана — нефритово-зелёную, с вытканным на подоле узором драконьих хвостов. Завязала пояс, склонилась к ящику с гребнями и заколками, заплетая волосы — туго, по-степному, как носят жёны ханов.

Занавес у входа резко дрогнул. Баянчур шагнул внутрь — с растрёпанными волосами, в короткой боевой рубахе из грубой, серой ткани, перепоясанной кожаным ремнём. Это была одежда для утренней тренировки: износостойкая, свободная, пропотевшая. Но на ней уже темнело пятно крови.

Его правая рука была прижата к левому боку, между пальцами густо сочилась кровь, оставляя за ним узор из багровых пятен на земле.

У Ли Юн в сердце что-то оборвалось.

Она не закричала. Не охнула. Просто метнулась к нему, как тень, и ловко подставила руки, чтобы поддержать его. Он вздрогнул — от неожиданности, не от боли, — и вдруг засмеялся.

— Шэгши… царапина, — пробормотал он себе под нос, поморщившись.

Он сел с глухим стоном — не от боли, а от раздражения. Улыбнулся и заговорил дальше, уже не глядя на неё:

— Мужики из отряда гогочут — мол, хан размяк совсем — от ласки женщины… и удар пропустил. Пусть смеются. Они же не знают, что я — нарочно… — он оскалился, прищурился, глядя, как жена готовится обрабатывать его рану. — Лицо этому неженке подправил. Шрамы воину — к лицу. Пусть учится жить в степи. А эта царапина — чепуха. Оно того стоило.

Он хмыкнул, развязал тесёмки туники и снял ткань через голову. На боку темнел и сочился кровью порез — длинный, но неглубокий, как след сабельного удара, едва не задевший рёбра.

Ли Юн молча опустилась перед ним на колени. Ловко разложила на циновке свой набор: керамический пузырёк с настойкой солодки и золототысячника, пучок сушёного чернобыльника, пепел от горелой кожицы граната, тонкие полоски чистой марли и шёлка. Приготовила всё быстро, точно, как учили.

А внутри — дрожала. Он говорил вслух, будто сам с собой. Она же ловила каждое его слово, пытаясь понять, что произошло этим утром.

— Ничего они не понимают, — бормотал он, наблюдая, как она промывает рану. — Дрыхли небось всю ночь. А я — будто на крыльях. Удовольствие до сих пор по жилам жжёт. До сих пор внутри всё кипит…

Он склонился к ней, вдохнул запах её волос — тёплых, пахнущих настоем мяты и маслом лотоса — и прошептал, едва касаясь её уха:

— Слишком много удовольствия ты мне доставила, жена.

Её рука дрогнула. Его дыхание — обжигая, коснулось её шеи, разгоняя мурашки по всему телу. Она застыла. Лёгкое прикосновение — а сердце забилось, как у пойманной птицы.

— Моя… — выдохнул он ей в висок. Голос был хриплым. — Гордая… неприступная… холодная на вид, а внутри — горячая… Ничего, скоро сама попросишь. Я умею ждать.

Ли Юн не сдвинулась с места. Только продолжила обработку: промыла рану настойкой, припорошила пеплом, уложила на неё листья полыни, чтобы вытянуть жар.

— Твои руки горячие, — пробормотал он тихо, склонившись ближе. — Ты волнуешься. Мне это приятно.

Она не ответила. Он наблюдал. Она крепко обмотала его торс бинтом — осторожно и точно, как учили, стараясь не выдать ни страха, ни желания, что пекло внутри.

Когда перевязка была закончена, Баянчур отстранился. Потом медленно выпрямился, встал и, сбросив штаны, обнажился полностью. Ли Юн всё ещё стояла на коленях. И не двигалась. Он подошёл к очагу, взял кувшин с водой, и, как ни в чём не бывало, начал обмываться. Сначала плечи, затем — грудь, живот. Его движения были ленивыми, с небрежностью хищника, знающего, что жертва никуда не убежит.

Он выпрямился, стряхивая воду с плеч, и бросил взгляд через плечо. Не сказал ни слова — просто протянул руку в сторону полотнища, но Ли Юн оказалась проворнее — она взяла кусок материи в руки и подошла ближе.

Она вытирала его плечи, но взгляд то и дело соскальзывал ниже: на тёмную полоску волос под пупком и на напряжённое свидетельство его желания. Ли Юн старалась смотреть в сторону. Но взгляд всё равно вернулся обратно — на влажную линию его живота; на капли, сбегавшие вниз; на повязку, охватывающую рёбра; на напряженные мускулы и поджарые бёдра. Она знала, что не должна, но ничего не могла с собой поделать.

Чем дольше она смотрела, тем медленнее он двигался, поворачиваясь к ней то одним боком, то другим, то спиной. Её пальцы с тканью прошлись по животу, по бедру — и снова вверх — по груди и спине, на которой ещё блестела влага. Он словно демонстрировал. Себя. Свою силу. Своё желание, которое невозможно было не заметить. Член напрягся, медленно поднимаясь к животу. На её глазах.

— Ты смотришь… — произнёс он низко, всё ещё не глядя. — Значит, тебе нравится. Думаешь, я не знаю? Холодная снаружи, горячая внутри.

Он наклонился и забрал ткань. Взял её ладонь — мягко, но властно — и положил на своё тело, направляя туда, где яростно бился пульс. Она не отдёрнула руку.

Он провёл её ладонью по своему телу вниз, по изгибу живота. Настойчиво. У неё дрожали пальцы, но она слушалась, двигаясь, как учили. Медленно. Соблазнительно.

— Так… да… медленно… Крепче. Сожми сильнее… не спеши… ммм…

Он выдохнул с коротким, сдавленным стоном и вдруг отдёрнул её руку.

— Не сейчас, — сказал хрипло, борясь с желанием наброситься на нее прямо сейчас.

Он наклонился ближе, и его губы едва коснулись её щеки — жаркие, настойчивые.

— Сегодня ночью ты снова станешь моей, — прошептал он ей.

Он подошёл к сундуку, накинул свежую рубаху, затянул пояс, повесил пояс с ножнами и напоследок бросил через плечо плащ, сотканный из голубого войлока с нашитой полосой меха лисы.

На пороге остановился.

— Ты хочешь — я вижу. Это правильно.

А потом исчез.

Только за занавесью шатра раздался его смех, низкий и довольный, когда он о чём-то говорил с воинами.

Воины, что лениво собирались у костров на завтрак, с интересом обернулись.

Он должен был быть хмурым. Настроение после тренировки — как после дешёвой браги: удар пропущен, бок кровоточит, честь задета подшучиваниями. Другой на его месте уже бы медленно закипал. Проклинал бы беспечность, злился на глупые подколы, ушёл бы в тень. Но Баянчур… светился. Как доспех, натёртый до блеска. Глаза искрились. В уголке рта — ленивая полуулыбка. Движения — раскованные, гибкие, как у мужчины, у которого всё получилось.