Чтение онлайн

И Ли Юн шагнула за ним в проём.

Внутри юрты пахло потом, кровью и страхом. На пологе лежала женщина, совсем юная, с лицом девочки. Глаза — распахнуты, но мутные. Волосы — липкие от пота.

Кюнчи — пожилая, с лицом, сморщенным, как сушёное яблоко — бормотала заговор и водила рукой по воздуху. Другая рука лежала на животе женщины. Когда вошёл хан, она вскинула глаза, но не встала. Только вздохнула — тяжело, устало:

— Поздно… — прошептала она по-уйгурски. — Душа уже уходит. Надо звать шамана.

У стены стоял военачальник — багатур, муж роженицы. Мощный, с квадратными плечами, но сейчас — сгорбленный, будто под ударами невидимого врага. Лоб упирался в несущий шест юрты, будто ища в нём опору. Плечи ходили ходуном, дыхание было тяжёлым, срывающимся — как у зверя, загнанного в ловушку.

Юн Ли хотела подойти к роженице — но мужчина шагнул вперёд, закрывая проход.

— Не надо… — выдохнул он, обращаясь к хану. — Уже ничего не поделаешь. Пусть уйдут с честью.

— Уйдут, если ты с этим смирился, — твёрдо сказал Баянчур. — Я — нет.

Положив руку на плечо, он отвёл воина в сторону, слушая, пока тот глухо объяснял: воды отошли давно, схватки шли часами, а после того, как в стане протянулся глухой гул рога, возвестивший об окончании ужина — всё прекратилось. И с тех пор повитуха молчит. Никто не знает, как помочь.

Ли Юн мельком взглянула на мужа — он слушал внимательно, но глазами следил за женой.

Она прошла внутрь. Молча. Опустилась рядом с женщиной. Осторожно коснулась запястья. Пульс — тонкий, нитевидный. Ноги — ледяные. Губы — серые.

— Ци уходит, — прошептала она на китайском, скорее себе.

Кюнчи склонилась ближе, не поняв слов, но услышав интонацию. Хмуро сдвинула брови.

Ли Юн поднялась. Не сказала ничего — просто встала и вышла.

Один из мужчин попытался остановить её у выхода:

— Что она…?

Но Баянчур шагнул вперёд, встав между ними.

— Пусть.

Он не повысил голос, но в тоне не было ни тени сомнений.

Женщины у входа переглянулись. Одна — молодая, с круглым лицом — прижала ладони к губам и заплакала.

Один из старших воинов глухо сказал:

— Приведите шамана.

Один из мужчин кивнул и исчез в темноте.

А Баянчур шагнул за женой. Не окликнул, не спросил — просто пошёл рядом, как щит. Они молчали, но шагали в унисон.

У входа в шатёр он придержал полог, как это делают не ханы, а мужья. Она вошла первой. Хан же, как только убедился, что она внутри, вернулся к юрте роженицы.

Костры начинали гаснуть. Воздух стал холоднее и жёстче. Над ставкой повисла напряжённая тишина: все знали, что смерть бродит где-то рядом.

Баянчур стоял в стороне, чуть в тени, будто не решался вернуться под полог. Он молчал. Лицо его было непроницаемым, но пальцы на поясе двигались — еле заметно, будто отмеряли шаги времени. Он сжимал челюсть, словно хотел что-то крикнуть — себе, судьбе, небу. Но молчал.

Когда послышались шаги за спиной — он не сразу повернулся, решив, что пришёл шаман. А когда повернулся, замер, не двигаясь.

Ли Юн вернулась.

Уже в другой одежде — в тёмной подпоясанной тунике. С волосами, убранными под платок. В руках у неё был свёрток: нож, платки, кожаная тряпица с иглой, сушёные листья полыни и зола в маленькой керамической банке.

Баянчур застыл. На миг — действительно застыл.

Он смотрел, как она идёт к нему — не торопясь, не оглядываясь. С прямой спиной и лицом, на котором нет ни страха, ни сомнений.

Его жена.

Не наложница, не игрушка, не чужая — воин в тонкой коже. Женщина, несущая жизнь, где другие сдались.

Он лишь кивнул, не доверяя голосу. Потом сам откинул полог.

— Иди.

И она вошла. Уже не как чужая.

Как та, кому отдают самое страшное — надежду, которую уже отпустили.

Она взяла меховую подстилку, свернула ее в валик, подложила под грудь женщины и подняла её на колени.

Рядом повитуха охнула:

— Так нельзя! Так не рожают!

Ли Юн села сзади, придерживая женщину, и начала разжигать жаровню. Поняв, что она хочет, хан кинулся ей помогать. Она подкинула полыни и сушёного дягиля — пусть горит. Пусть греет.

Пальцы нащупали точки: внизу икр, на пятках, на пояснице. Она прижгла их раскалённой палочкой с золой.

Женщина вскрикнула. Снова потуги. Схватка. Стон. Потом — ещё одна.

Лицо роженицы заливали пот и слёзы. Её тело билось, словно животное в силках. Несколько сильных схваток — скользящее движение. Малыш.

Но синий. Без дыхания. Пуповина — дважды обвивает шею.

— Нет… — выдохнула старуха. — Всё.

Но её никто не слушал. Отец и мать, затаив дыхание, смотрели на Ли Юн. Та уже держала нож, обмотанный полосой кожи. Она поднырнула под пуповину быстро и уверенно — раз, другой. Разрезала.

Кровь. Слизь. Плёнка на лице. Младенец лежал в её ладонях — без движения. Ли Юн обмотала ладонь платком, протёрла младенцу рот и нос, очищая от слизи. Младенец не дышал.

Она вспоминала уроки Бо Лао и медицинский трактат «Бэйцзи цицзю фан», который он заставлял её изучать. Ли Юн осторожно перевернула ребёнка вниз головой, поддерживая под грудь. Лёгкие, частые похлопывания по спине. По пяткам. Тёплый воздух вокруг дрожал, но он всё ещё не издавал звука.

— Дыши… — прошептала, вспоминая учения даосов. — Дыши, как я.

И поднесла губы к губам ребёнка. Выдохнула — мягко, с теплом. Один раз. Второй. Ничего.

Ли Юн встряхнула младенца чуть сильнее. Потом снова — похлопывания.

Снова. И снова. Вдыхала — и выдыхала в крохотный рот. Раз. Два. Похлопывания. Опять и опять. Потеряв счёт времени. Работая машинально, словно её руки двигались сами, а она лишь шептала: «дыши… дыши…»

Малыш задвигался. Захрипел. Потом — всхлип. Дрожащий, рваный. И вдруг — крик. Пронзительный. Живой.

Кюнчи села прямо на пол — там, где стояла, тяжело опираясь на руки. Не на женщину смотрела, не на ребёнка. На Ли Юн.

Долго. Молча. А потом хрипло проговорила:

— Ты не просто… улуг жолдашы катын… великая помощница в пути жизни…