Чтение онлайн

— Опять повторяешься, — горестно вздохнул Нечай. — В другой раз учти.

— Учту, Нечай Федорович… А ныне с ним посылаете по нашему царьскому указу немногих людей для того, что б им тех мест, где поставити город, и всяких угодий разсмотрети всякими обычаи, и где на городовое дело имати лес, и сколь далеко, и какой лес, и на которой реке, и сколь велика река, и сколько пашенных мест, и какова земля, и что каких угодий, и вперед тут городу стояти мочно ль, и как приводити наши хлебные запасы, и какие люди около Томские волости живут, и сколь далеко. Да как наши служивые люди, проводя его, придут в Сургут, и вы б об том всех тех служивых людей росспрося накрепко, отписали, и роспись подлинную дороге и чертеж прислали к нам, к Москве. И велели отписку и роспись и чертеж отдати в приказе Казанского и Мещерского дворца дьяку нашему Нечаю Федоровичю и мы о том о всем велели свой царьский указ учинити. Писана на Москве лета 7112-го генваря в 20 день.

Шапилов опустил кое-как дочитанный лист. Он не понимал, почему Федоров привередлив ныне. Подумаешь, наказная грамота! Их вон сколько в приказе пишется. Дело накатанное. Чем больше словес, тем торжественней получается. Тут и повторы лишними не будут, и частые величания, и вставные украшения под вид этого злополучного «де»…

Обидно Шапилову: столько сил на грамоту положил, в неурочное время старался, лишь бы дьяку угодить, а он квасится.

— Да-а-а-а, — вздохнул Нечай. — Вроде бы на месте всё, а души нет.

— Какой души? — не понял Шапилов.

— А такой. Грамота грамоте рознь. Есть которые написал — и ладно. А есть которые без настроения, как птаха без крыльев.

— Я с настроением писал! — набычился Шапилов. — Ей-богу!

И столько в его голосе было горечи, что Нечай умягчился.

— Ну-ка, дай, — он бережно принял из рук подьячего красиво заполненные листы. — Почерк у тебя и впрямь хоть куда, — ему вспомнились старательные переписи Кирилки. — Любо посмотреть. Теперь вижу, что с настроением. В одном не добрал, тако в другом превзошел. А потому вписывай, что сказано, в пустые места, отсылай грамоту спешной гоньбой сургутскому воеводе. Как сделаешь, Тояном займись. Изъявил он желание взойти на Ивана Великого. Государь ему на то благоволение дал. Вот и устрой! Это тебе в награду за твои старания будет. Заодно и сам на Москву оттуда глянешь. Небось не приходилось?

— Врать не буду, Нечай Федорович. Не привел бог.

— И меня не привел, — признался Нечай. — А теперь ноги не те… Там, сказывают, триста с лишком ступеней. Не каждый осилит.

— Я на ноги не жалуюсь, — похвалился Шапилов. — Лишь бы сибирец добрался.

— Не зарекайся, Алешка, ой не зарекайся. Сдается мне, он человек хожалый, хоть и князец, — Нечай вдруг рассмеялся. — А ты засиделся маленько, в телеса пошел. Или прошибаюсь?

Шапилов подобрал начавший вылезать из кафтана живот, приосанился, но потом жадно хлебнул воздух:

— Како не засидишься тут, Нечай Федорович?! Перо бежит, а сам-то сидишь.

Ему хотелось поговорить еще, да Нечай спохватился:

— Мы с тобой, как тот мужик: пошел проведать, да остался обедать. Ступай, пожалуй. Нынче же скажись стряпчему Вельяминову. Вместе на колокольню полезете. А Тевку Аблина наверх не бери. У него с грудью плохо. Возьми Тоянова толмача. И пономаря знающего возьми, дабы разъяснения нужные давал. Уразумел?

— Всё сделаю, как сказано, Нечай Федорович.

— Да уж сделай, не сочти за труд.

Шапилов подождал, не скажет ли он еще чего.

Нечай не сказал. Но едва подъячий пошел к двери, заговорил вслед, будто и не заканчивал разговора:

— А после будет вам с Андрюшкой новая задачка. Из Москвы в Сургут много не пригонишь. Сукна, платья, бумагу писчую, казну денежную, толокна — это само собой. А хлеба в казенных амбарах нет, сами знаете…

— Вестимо, — поддакнул Шапилов, возвращаясь на прежнее место.

— Придется его попутно в оброчных волостях сыскивать, — объяснил Нечай. — Вот и прикиньте для начала, где, сколько и каким изворотом. С людьми проще. Но тут по-хозяйски раскинуть надо. Очень уж накладно будет — всех на Москве прибирать. Иное дело — начальных людей. Пускай идут налегке хотя бы до Сольвычегодска. На этом мы много денежной и хлебной казны сбережем. А Максиму да Никите Строгановым отписать государевым именем: дайте по стольку-то людей со своих солеварен. Отказать не посмеют, понеже без спросу у себя царских ослушников держат. Есть среди них добрые мастера-плотники, судостройщики и другие надобные для похода люди. И в казаки охотники найдутся. Каждый рад будет из соляной ямы на свет божий выбраться, да еще с государевым жалованием и подмогой.

— Это уж точно, — кивнул Шапилов. — Всем польза.

— Другое приборное место клади в Верхотурье. Судостроев из тамошней плотничьей слободы набрать! Мы туда по прошлому году сколько людей посылали?

— Восемьдесят.

— Ну вот. Взять по десятку с главной верфи, что при Меркушиной деревне кочи делает, да с плотбища у Ямышева Юрта, что на дощаниках робит.

— Не ладится на Меркушиной плотничья слобода. Хорошие мастера от повинностей посулами откупаются. А воеводы вместо них служилых, да посадских, да гулящих людей ставят, а то и крестьян с ямщиками. Избаловались совсем.

— Пошто так?

— За государев коч плотники получают двадцать пять рублев, а тамошние торговщики платят против этого и по пятьдесят и по шестьдесят. Вот им и проще посул воеводам дать, да в выгоде после этого остаться.

— Ничего. Мы их наладим. Есть там и наши уставщики. Назар Заев и Афонасий Назаров. Вот и возложить на них строгий прибор. А воеводам указную грамоту дать. Ежели не исполнят всё по чести, с них неустойку взыскать. Враз забегают.

— Я тако ж думаю, Нечай Федорович.

— Остальное раскинем на Тоболеск, Тюмень и Березов. Сочтите хорошенько, сколь мы у них можем взять к Томи свинцу, ядер, зелья, пищалей, сколь пушкарей, казаков, стрельцов. Мало будет, урядим в помощь юртовских татар и белогорских остяков. Тако я вкратце размыслил, Алешка. А теперь ты думай. Днем думай, ночью думай, когда будешь с Тояном над бескрайней Москвой стоять, тако ж думай. Там самое подходящее для этого место!

От этих слову Шапилова душа дрогнула. Никогда прежде второй дьяк не говорил с ним так доверительно. Всегда на удалении держал: задаст работу и будь здоров. А тут приоткрылся.

Странный он какой-то нынче, непонятный. Давеча про птаху без крыльев упомнил… Глядит строго, а в глазах ласка. Вот бы всегда такой был.

Однако добрые чувства тут же сменила досада: «Дался ему этот Тоян. Хитрый сибирец! За столько гор и рек приволокся, дабы ясаку Москве не платить. Навесил ясак на своих соседей — ближних и дальних, мирных и воистых. А Федоров готов принять доносчиство за добродетель. Еще и умиляется: Тоян, Тоян… Вишь ли, возжелал он взойти на Ивана Великого! Да кто таков этот эушта? Пронырливый татарин! Тьфу на него!»

Так и ушел подъячий Алешка Шапилов в раздвойстве. Совет Нечая заглядывать наперед, думать всечасно, дополняя сказанное своею додумкой, раззадорил его, а вот сопровождать Тояна на царскую колокольню край не хотелось. Но надо, надо! Таково благоволение государя. Такова воля второго дьяка. С ними не поспоришь.

Следующим день пришлось пропустить из-за стряпчего Вельяминова. Он отъехал с царевичем в загородный дворец в Коломенском. Сошлись утром на Тимофея Полузимника [116] . Шапилов доставил Тояна и его толмача, Вельяминов явился в сопровождении пономаря, которого разве что с земляным жуком сравнишь.