Чтение онлайн

Он кинулся к Аяне, и она неосознанно отшатнулась, отпрянула назад, натыкаясь спиной на стену позади. Страха не было. Ярость охватила её, стискивая, сдавливая горло, застилая глаза, и она оттолкнулась от стены, сжимая кулаки, силясь кинуться к Мирату, но не смогла сделать шаг. Стена не давала ей рвануться, и она зарычала.

– Я разберусь с ним.

Мират беспокойно поднял ладони, и Аяна задёргалась, пытаясь высвободить свои руки.

– Конда, оставь его!

– Я разберусь. Не лезь.

Он стоял сзади, намертво вцепившись в её запястья, и его горячие пальцы слегка дрожали.

– Пусти меня!

Он вытащил её в коридор.

– Не лезь. Убью, – тихо сказал он Мирату, ногой прикрывая дверь в его комнату. – Иди, погуляй. Проветрись, брат.

Он перехватил её запястья в одну руку и втащил в одну из соседних дверей.

Аяна тяжело дышала. Каждый приступ ярости сжигал её ещё немного, лишая сил, исчерпывая, иссушая, выжигая душу. Она стояла и не видела ничего в темноте, которая неожиданно навалилась на неё со всех сторон, как только дверь за спиной медленно закрылась со щелчком.

– Зачем ты пришла? – спросил Конда, держась за переносицу. – Что тебе надо от него? Почему ты кричала? Почему ты так ведёшь себя?

Он стоял спиной к ней, и свет, резавший темноту, проникая между плотных занавесей, пролетал за ним и падал на ковёр, отмечая тонкую светлую черту на полу позади него.

Аяна смотрела на его спину и молчала. Он обернулся.

– Что тебе надо от него?

Его голос был серым и безжизненным, как скалы, зиявшие чёрными пустыми глазницами входов в склепы, над бухтой, где она ныряла.

– Тебя это не касается.

Он перешагнул светлую черту, разворачиваясь к Аяне, остановился в пяти ладонях от неё и на миг недоуменно сморщился.

– Что это за... Что это опять у тебя на лице? Зачем ты...

Он было потянулся пальцами к поддельной бороде, но отдёрнул руку.

Аяна смотрела сквозь него, и в животе и груди билась оглушающая обида, которая прорастала наверх по её жилам с током крови, стучала в висках, пылала под кожей лица, заставляя челюсти сжиматься.

– Зачем ты пришла к нему? – переспросил он, шумно вдохнув носом. – Кто он тебе?

На неё будто вылили ведро кипятка. Ревность пополам со злостью ошпарила её так, что она чуть не завизжала. Аяна скрипнула зубами и подалась вперёд, занося кулаки.

Он увернулся, шагнув в сторону, и снова стоял и смотрел на неё из темноты.

– Я не отпущу тебя, пока ты не скажешь, зачем пришла к Мирату.

– Тебя это не касается! – крикнула она. – Тебя больше не касается моя жизнь! Ты понял? Всё! Конец этой истории!

Он отпрянул, словно в него кинули чем-то тяжёлым, и отвернулся.

– Какое тебе теперь дело до меня? Я увидела то, чего не было! Я совершила ошибку! – Она кричала, и голос срывался на хрип. – Ты хоть знаешь, что я пережила за это время?

В её груди гладкая галька стучала обкатанными боками о рёбра изнутри, и слова вылетали, клацая, сиплые, жёсткие, хрипящие.

– Я шла сюда так долго! И пришла к чудовищу, которое вылезает из темноты своей пещеры, чтобы мучить маленькую девочку! – сипло орала она, надсаживаясь, в его спину. – Я потеряла друга по пути к тебе, и нашла только чудище, которое оставляет синяки на коже другой женщины! Я была твоя, а ты был мой, и я шла к тебе, думая, что твои слова что-то значат, потому что ты так много говорил об этих ваших клятвах на роду и на крови!

– Не тебе говорить что-то о том, кто теперь чей, – сказал он, не оборачиваясь. – Не тебе.

Она оцепенела. Он будто окатил её ледяной водой равнодушия, выговорив эти жестокие слова.

– Что тебе нужно было от Мирата? – повторил он вопрос. – Это же не его ребёнок, верно?

Аяна стояла, и оцепенение расползалось теперь по её телу из груди, остужая шею, обескровливая губы. Кимат. Он говорил про своего сына, Кимата. Она так и не сказала ему. Она так была занята собой и своей ревностью и яростью на него, что забыла сказать.

– Конда... – прошептала она.

– Нет. Не говори мне ничего. Я не хочу это знать, – перебил он её шёпот, даже не пытаясь дослушать. – Просто скажи мне, зачем пришла.

Он не верил ей. Она пришла к нему, а он не верил в то, что она всё это время была только его. Конда подумал, что она родила ребёнка от другого, пока ехала в Ордалл. Он ревновал, думая, как другой мужчина касался её. Но он сам...

– Какое право ты имеешь на эту ревность? – раздельно выговорила она. – Ты женат на другой женщине, и ты ещё смеешь ревновать меня? Я пришла к Мирату, потому что моя подруга любит его и ждёт его предложения! Но он ничего не делает, и ему отказал его клятый дядя, и через три дня её отдадут такому же чудовищу, которое будет терзать её... Ппотому что она будет принадлежать ему, как породистая лошадь! К чему тут твоя клятая ревность? Это моя боль и боль Гелиэр! Как тебя касается это?!

– Это всё, что ты хотела?

Конда повернулся к ней.

– Это всё, что тебе было нужно?

– А ты думал, я пришла к Мирату ради себя? Для чего? – крикнула она. – Мне больше ничего не надо в этом жутком доме, где все безумны! Дай мне уйти!

Он, ни слова не говоря, прошёл мимо неё, распахнул дверь и шагнул, захлопывая её так, что мебель в комнате вздрогнула.

Аяна стояла в немом ужасе, потерявшись где-то между пылинок в пронзительном, безжалостно ярком луче осознания. Он не любит её. Он больше не её. Он теперь муж той маленькой девочки, которая не хочет быть его, но ему, видимо, плевать. Он ведь уже говорил что-то про безрассудные порывы, которые помутили его разум так, что он не устоял перед Аяной.

Ригрета предупреждала её об этом. Она сказала, что мужчины кирио женятся лишь для этого. Естественная потребность мужчины... Очень, очень сильная. Поэтому они платят такие суммы за невест. Он долго не был на берегу, неутомимый, ненасытный, а у них в долине не было... не могло быть... не было борделя. Аяна просто оказалась под рукой...

Она стояла в темноте, и из этой темноты всплывала белозубая ухмылка Ригреты, нагнувшейся к ней с соседней кровати. Аяна слышала её звонкий голос, то, с каким выражением она говорила те жгучие слова. Айлери мечтала о ребёнке, который избавит её от Конды, а Конда мечтал о ребёнке от любимой. Аяны и Кимата больше не было в этом уравнении, таком простом и таком сложном, вроде тех, какими Миир исписывал крашеную доску в учебном дворе, и которые она тщетно силилась понять. Но это, – именно оно одно, – сейчас ей было кристально понятно.

Стало душно. Она стащила камзол, застряв в рукавах, и полумрак вдруг испугал её.

Она шагнула вперёд, будто пытаясь преодолеть ту светлую черту, которую так легко и чётко вычерчивал луч на ковре, и замерла, почему-то не в силах пошевелиться. На миг она загадала, что, как только пересечёт, шагнув, светящуюся полосу с мечущимися пылинками над ней, всё станет таким, как раньше, простым, ясным, прозрачным, как свет над крышами их двора в родной долине, спокойным и умиротворяющим, как золотое жнивьё на общем поле, привычным, как стук мялок под длинную рабочую песню, немного приглушённую повязанными вокруг лица тряпицами, к которым цеплялись осколки одревесневших стеблей власки. Она шагнула ещё, но её ноги как будто увязли в тягучей вязкой трясине, чавкающей, засасывающей.