Чтение онлайн

– Фурман, давай, жми!!! – выкрикнуло, разом слепившись и улетев, знакомое лицо, а на другой стороне «те» уважительно примолкли, и Фурман, уже весь содрогаясь от напряжения, пошел на финиш. Он проскочил его с тяжело выгнутой шеей и отрывающимися ногами… Все! Перед глазами быстро вертелись огненные круги, в груди торчал кол, коленки сами собой дергались.

– Фурман: десять и две, – сказал, еще раз взглянув на секундомер, Леонид Иванович. – Пока – лучший результат.

Прихрамывая и со сдержанным счастьем поглядывая вокруг, Фурман пошел обратно. Девчонки из «Б» застенчиво улыбнулись ему, а свои на другой стороне хором крикнули: «Фурман молодец!» Мимо с тупыми красными лицами протопала последняя пара бегунов. Одиноко стоящая Любовь Захаровна сделала ему похвально-приветственный жест, а женщину с коляской и ветерана войны он обогнал уже почти у самого места старта.

Фурмановское время так и осталось лучшим: следующим было 10 и 9 у кого-то из «бэшек». Теперь предстояла эстафета на большой круглой площадке. Дело было серьезное, бежать должны были самые лучшие. Мальчишки из «А» уже почти все распределили, но тут вмешалась Любовь Захаровна. Она вдруг потребовала, чтобы Фурман воздержался от участия в эстафете, так как он и так уже победил один раз, а ему еще надо сохранить силы. Все молчали и отводили глаза, а Фурман был просто в ярости. Сдерживаясь, он коротко объяснил, что не может не бежать, это же честь класса! Ребята поддержали его. «Но ты ведь еще собираешься принять участие в футбольном матче? – Любовь Захаровна была явно огорчена этим единодушным напором. – Согласие у тебя просто может не хватить сил на все сразу. Поэтому я прошу тебя пропустить это состязание». «Да хватит у меня сил! Что тут такого? Подумаешь, пробежаться немного!..» – возмущенно возражал Фурман. Видя, что он не хочет понимать ее, Любовь Захаровна растерянно задумалась, а потом неловко попросила у всех разрешения поговорить с Фурманом наедине.

– Сашенька, друг мой, ты разве не понимаешь, почему я так говорю? – спросила она, чуть наклонившись и заглядывая ему в глаза.

Фурман неохотно кивнул и отвел взгляд: наверно, понимаю, но я не согласен!..

Распрямившись, она задумчиво сказала: «Нет, я вижу, что ты все-таки не понимаешь. Хотя это и странно… Ну хорошо. Тогда я, пожалуй, должна буду раскрыть тебе один секрет – если, конечно, это еще является для тебя секретом… – Она помолчала. – Но все равно, сегодня это уже можно сделать. Обстоятельства моей жизни ныне так сложились, что я должна вас оставить – мне предложено с почетом уйти на пенсию. Пока я могла, я сопротивлялась этому решению. И не я одна просила дать мне возможность доучить вас. Но… у нас ничего не получилось – решение о моем уходе принято на очень высоком уровне… Ты понимаешь, о чем я говорю? – Фурман мрачно кивнул. – Но ты еще не знал об этом? – Он помотал головой. – Ну вот. Поэтому сегодня, мой мальчик, я с вами в последний раз вместе. – Она сжала губы, и они оба посмотрели на шепчущихся и осторожно улыбающихся мальчишек, которые еще ни о чем таком не подозревали. – Вот так. Но я тебе скажу еще кое-что, – снова чуть наклонилась к нему Любовь Захаровна. – Тебе должно быть хорошо известно, что в твоем классе у меня нет и никогда не было каких-то «любимчиков». Никто меня не сможет упрекнуть в том, что к кому-то из вас я относилась как-то по-особому, предъявляла какой-то особый счет, – разве что больше требовала с сильных учеников… Ты согласен со мной?.. Но, тем не менее, в твоем классе есть трое учеников, расстаться с которыми мне особенно тяжело. Ты умный мальчик – я надеюсь, ты догадываешься, кто эти трое, так?» Фурман не хотел догадываться, да и вообще вся эта ситуация была из ряда вон выходящей… «Ну что ж, возможно, ты и в этом прав – но это уже неважно. Этих троих учеников: тебя, Павлика Королькова и Иру Медведеву – я пригласила сегодня, чтобы отметить этот последний день, когда я еще нахожусь с вами в качестве вашей учительницы. Я хочу повести вас… куда именно – пусть это пока останется для вас сюрпризом. Но мне нужно, чтобы ты при этом чувствовал себя нормально и не был слишком усталым. Поверь, я отлично понимаю твои чувства и ценю твое желание защитить честь своего класса. По правде сказать, я даже не предполагала, что это у тебя так хорошо получается. Что ж, я еще раз убеждаюсь, что не ошиблась в тебе: ты замечательный мальчик… Ну вот, теперь тебе известно все. Давай-ка мы сделаем так: я уже поняла, как трудно для тебя отказаться от участия в этой эстафете – здесь может быть задета твоя честь, поэтому тебе, конечно, нужно сейчас бежать. Но и ты должен пойти мне навстречу: ты обещаешь мне, что после окончания эстафеты мы уйдем. Я думаю, что на футболе они как-нибудь обойдутся и без тебя. Договорились?»

Накопившиеся в Фурмане тяжелейшие для всех известия делали всякий торг неуместным, и он только кивнул.

– Ну, а теперь иди и сообщи, о чем мы с тобой договорились, – с какой-то странной усмешкой сказала Любовь Захаровна.

– А можно сказать, что вы… уходите от нас? – замявшись, уточнил Фурман.

– Ты можешь поступить так, как считаешь нужным, – твердо ответила Любовь Захаровна. – Только, конечно, не говори, что мы идем куда-то. Ах да, тебе ведь потребуется как-то объяснить свой уход… Ну, придумай сам что-нибудь, соври один раз – в виде исключения я тебе разрешаю это сделать. Встретимся в школе. – И Любовь Захаровна, повернувшись, как ни в чем не бывало пошла куда-то.

Через пару минут собрался весь класс, и Фурман сообщил, что Любовь Захаровна «уже точно» уходит от них. Что будет дальше, никто не знал. Высказывались мрачнейшие предположения, что класс теперь будет расформирован. Идея написать письмо какому-нибудь начальнику вызвала нервный смех. Многие были на грани слез. Общая ненависть сосредоточилась на новой директрисе, маме Пашки Королькова, и кто-то даже предложил как следует покалечить его или, на крайний случай, просто избить. Сам Пашка, с искаженным лицом, громко сопя, молчал, а потом отчаянно выкрикнул, что пусть про него думают что хотят, но обзывать свою мать он не позволит и готов ответить на вызов любого. «Каждый порядочный человек так бы поступил на моем месте!» – со слезами взвизгнул Пашка и отбежал за деревья. Все были смущены его нелепым благородством, и Фурман сказал, что к Пашке все это уж точно не имеет никакого отношения, и он, конечно, совершенно прав, защищая свою мать от оскорблений и считая, что так поступал бы на его месте каждый из них… Пашку вернули, но вопрос «что ж теперь делать?» обессмысливающе повис над ними, и всем вдруг стало очень скучно и почему-то холодно. «Надо теперь этих козлов “бэшек” просто разгромить! А то эту их дуру-училку почему-то никто не трогает, а нашу Любовь Захаровну выгоняют…» – со злой обидой произнес кто-то из мальчишек, и это всех немного развеселило.

По дороге к площадке парни из «Б», следившие издали за их странными совещаниями, осторожно поинтересовались, что произошло. Получив короткое объяснение, они с мрачным сочувствием покивали головами и пошли передать это своим.

Девчонки из фурмановского класса легко выиграли свою эстафету, а у мальчишек состязание получилось более напряженным. На первом же этапе «бэшки» вышли вперед, и даже Фурман, который бежал в третьем забеге, так и не сумел догнать своего противника, хотя разрыв между ними все же и не увеличился. Огорченный Фурман ощущал, что слишком перевозбудился перед стартом. Но на последних двух кругах ребята бежали просто как львы и все-таки вырвали победу. Они ликовали вдвойне – это ведь была еще и как бы месть за Любовь Захаровну… Когда эстафета закончилась, они бросились к ней с изъявлениями своей преданности, но не знали толком, что сказать. Так и распрощались. Мальчишки жалели, что Фурман уходит, но что тут сделаешь – надо идти, раз Любовь Захаровна просила… Врать и придумывать он не стал: все это было слишком печально для всех.

Придя в класс, Фурман увидел там только Любовь Захаровну – оказалось, он единственный, кто догадался захватить с собой парадную одежду; остальные пошли домой переодеваться. Тут Любовь Захаровна заметила, что у Фурмана на ногах кеды, и изменилась в лице. «Как же так, Сашенька?! Это не годится! Я же просила быть понаряднее! Немедленно беги домой и, пожалуйста, попроси, чтобы тебе подыскали что-нибудь более приличное чем то, что у тебя сейчас на ногах».

Ворвавшись домой, Фурман вызвал огорченный переполох – ведь дедушка специально носил ему другие туфли, а он отказался!..

Когда Фурман, запыхавшись, вернулся в школу, его уже все ждали. И Пашка, и Ирка Медведева были довольно красиво одеты, аккуратно причесаны и слегка смущены своим положением избранников. Как бы то ни было, но именно с ними тремя Любовь Захаровна захотела проститься как-то по-особому и, значит, что-то такое в каждом из них было, пусть и непонятное им самим; и это наполняло их печальной гордостью.

Вообще-то они думали, что Любовь Захаровна пригласит их к себе домой, но она повезла их в большое взрослое кафе-мороженое на улице Горького. Там они поднялись на второй этаж, и официантка усадила их за отдельный столик, хотя вокруг было полно народу. Фурман чувствовал себя очень стесненно и с трудом осилил два из трех больших шариков сливочно-шоколадного мороженого, облитого вареньем. Любовь Захаровна все не могла поверить, что он так и оставит целую треть своей порции. Пашка и Ирка спокойно расправились с содержимым своих металлических вазочек, а Фурман все вертел головой и с тупой настороженностью поглядывал вокруг. Его слегка подташнивало.

Из кафе они вернулись в уже опустевшую школу и там попрощались окончательно. Напоследок Любовь Захаровна с улыбкой вручила им по небольшому пакетику, предупредив, что там лежат подарки, которые лучше рассмотреть дома, а потом впервые поцеловала каждого. Тут у нее в глазах появились слезы, и дети, встревожившись и засмущавшись, ушли.

Дома Фурман с некоторым удивлением и даже легким разочарованием высыпал из пакета Любовь Захаровны малюсенькую лохматую собачку, которая могла подпрыгивать на растягивающейся резинке, шоколадку «Аленка» и книжку «Корейские народные сказки». В книжке он обнаружил согнутый вдвое тетрадный листок с какой-то загадочной запиской – в каждом слове там были пропущенные буквы, на месте которых стояли крупные точки:

Д р • г • м • и л • б • м • м • б • л • вн • к •

Л б • вь з • а!

П л • б • шь и к • зл •!

Л б • вь З • х • р • вн •

Внизу была дата.

Сказки оказались не очень интересные, а первую часть записки Фурман так и не смог расшифровать до прихода мамы. Прочтя, мама расхохоталась, а Фурман от неожиданности покраснел и даже обиделся на Любовь Захаровну.

– Да что ты, глупенький!.. – сказала мама, продолжая улыбаться.

Каждое лето родители с Борей выезжали то на черноморские курорты, то в Прибалтику, оставляя маленького Фурмана с бабушкой и дедушкой в Удельной или отправляя его на дачу с детским садом. Перед тем как Фурман пошел в первый класс, его решили взять с собой. Впрочем, выбора и не было, поскольку бабушка еще осенью, неудачно упав на улице, сломала ногу, почти всю зиму провела в больнице и к лету только-только начала выходить с палочкой на прогулки – о том, чтобы оставить на нее Фурмана, не могло быть и речи. А районный детский сад, в который Фурмана перевели чуть больше года назад, своей дачи не имел.