Чтение онлайн

Неуверенно озираясь в этом чужом месте, Фурман ругал себя за то, что польстился на голубкинские секреты и притащился сюда – наверняка ведь из-за какой-нибудь ерунды, которую дурачок Голубь считает чем-то необыкновенным. Но когда Голубь выбежал и достал вещицы, это и впрямь было почти чудо: две скульптурно-объемных цветных пластмассовых фигурки на лошадях, ковбой и рыцарь, сделанные с такими тонкими подробностями каждой черточки и складочки одежды, что Фурман, хмуря брови, только повторял: «Ух ты… зыка… как настоящие…» Плотные мускулистые кони с живо сверкающими глазами и раздутыми ноздрями, казалось, вот-вот зашевелятся в руках и начнут вырываться, как кузнечики. На естественный вопрос, откуда он их взял, Вовка стал плести что-то уклончивое и вскоре унес сокровище домой, взяв с Фурмана слово, что он никому не расскажет про то, что видел.

Эти фигурки, которых даже неудобно было называть солдатиками, поразили Фурмана до глубины души: ни с чем подобным он еще не встречался. На следующий день он все-таки добился от Вовки ответа, что их сделал его отец у себя на заводе в свободное время. Фурман с завистливым уважением попросил узнать, а не может ли отец сделать при случае еще одного такого же, для Фурмана? Он даже сказал, что попробует выпросить у родителей деньги, чтобы заплатить за этого солдатика Вовкиному отцу, если это будет не слишком дорого, конечно. Голубь, пожав плечами, пообещал спросить и через пару дней сообщил, что нет, других солдатиков пока не будет: что-то у отца на заводе то ли изменилось, то ли испортилось, то ли свободного времени не стало – Фурман не понял.

Дома, вспоминая тех двоих – оглядывающегося назад ковбоя в черной расстегнутой рубашке и спокойного рыцаря в тяжелых доспехах, – воображая их несущихся лошадей, рассказывая о них родителям и тоскливо перебирая своих старых, частью еще Бориных железных солдатиков, Фурман вдруг придумал отчаянный ход: предложить Вовке поменяться. Ему ведь отец потом когда-нибудь может еще сделать, а за каждого из тех Фурман готов отдать по три, четыре или даже по пять своих!.. Поделившись возникшей идеей с папой, он получил разрешение попробовать предложить такой обмен, а там уж будет видно. Обнадеженно терзающийся Фурман в этот вечер долго не мог уснуть – все представлял себе «тех» и умолял их скакать к нему…

Два урока продумав, Голубь наконец согласился – но на восемь солдатиков за каждого своего. Попытавшись хоть чуть-чуть снизить эту невероятную цену, Фурман натолкнулся на уверенный ответ, что если он отказывается, Голубь их просто продаст кому-нибудь, желающие-то найдутся, у него уже даже просили, кстати. Фурман укоризненно заметил, что еще вчера об этом не было и речи, но Голубь нахально сказал: «Ну и что, я с тех пор передумал!» Фурман, тоже попросив время подумать, после уроков вынужден был, скрепя сердце, принять эти условия. Ведь так или иначе получалось, что «те» двое все-таки услышали его вчерашнее ночное приглашение и согласились перейти к нему. Оттолкнуть их теперь, несмотря на назначенный их хозяином огромный выкуп, было невозможно.

В этот день, задумчиво пообедав, Фурман расставил на полу в бабушкиной комнате все свое войско и долго, прислушиваясь к чувству вины перед каждым солдатом, выбирал, кто из них пойдет. Основную часть уходящих составили музыканты из большого парадного оркестра, которым Фурман очень гордился: горнисты, барабанщики, тарелочники и трубачи. Построив их отдельно, Фурман вдруг понял, что от парадов, наверное, придется отказаться, этот – последний… Он вызвал еще пятерых разных солдат и назначил среди них командира отряда. Остающиеся и уходящие постояли, молча глядя друг на друга, затем прощально грянул оркестр, и полки торжественным маршем прошли перед героями. Командующий парадом лично вручил всем членам отряда награды за их неминуемый завтрашний подвиг – как бы почти посмертно…

В честь двух пришедших, полученных такой тяжелой для всего народа ценой, Фурман на следующий день устроил еще один парад – но уже без музыки. После короткой официальной части они, спешившись, прошли вдоль строя и пожали руку каждому из верных фурмановских стариков. У многих солдат на глаза наворачивались слезы – ведь среди ушедших были их сыновья и братья… После парада Фурман гордо выставил новеньких в столовой в книжном шкафу за стеклом.

И папа, и Боря вполне оценили его приобретения. Боря, довольно бесцеремонно вертя их («Осторожно! Осторожно! Ну скажите ему!..» – вскрикивал Фурман), обнаружил с обратной стороны подставок какие-то надписи: оказалось, глупый Голубь все наврал про своего отца – чудесные фигурки были сделаны в Англии! Ну и действительно, разве можно было бы выполнить такую тончайшую работу на каком-то нашем «заводе», да еще и в пьяном виде?! – тут Фурман был совершенно согласен с Борей. Что ж, это только повышало их ценность! Хотя, с другой стороны, уничтожало надежду на возможное пополнение…

– Мне кажется, у тебя теперь вполне достаточно всего!.. – папа даже немножко рассердился на его вздохи, и Фурман признал, что мечтать вот так сразу о большем – просто неблагодарно.

Будучи припертым к стене неопровержимыми фактами и уличенный в элементарном незнании английского языка, Голубь выдал, что солдатиков ему подарил Пашка Корольков – у него их целая коробка, честное слово!.. А наврал он так просто, чтобы похвастаться перед Фурманом. «Ну и дурак», – подвел итог Фурман. Конечно, насчет Пашкиного «подарка» Голубь, скорее всего, тоже сочинил – с чего бы это Пашка, круглый отличник и сын директора школы, стал дарить сопливому троечнику Голубкину такие ценные вещи? Но в любом случае Фурман был очень доволен, что перетянул Рыцаря и Ковбоя к себе – у него им было явно лучше, и то, что их здесь окружало, гораздо больше соответствовало им, чем какие-то пьяные отцы.

Когда Фурман решился спросить Пашку, правда ли то, что сказал ему Голубь про подарок, тот почему-то ужасно расстроился. Выяснилось, что ничего ему Пашка не дарил, а продал двух солдатиков аж за 12 рублей. Но когда об этом узнали у Пашки дома, разразился грандиозный скандал. Вообще-то эти солдатики, которых и в самом деле было много, принадлежали как бы не самому Пашке, а его отцу: отец был математиком, и солдатиков ему прислал какой-то заграничный профессор, тоже математик, в благодарность за совместную работу и оказанную помощь. А Пашка, продав их Голубкину, всего лишь хотел раздобыть денег на подарок своей матери ко дню рождения – только поэтому его в конце концов и простили, что он сделал это не для себя. Фурман, чувствуя неловкость от своей неуместной настойчивости, все же спросил, а нельзя ли ему хотя бы одним глазочком, из Пашкиных рук, взглянуть и на других солдатиков – раз уж так все получилось… А может, надо этих двух вернуть? Он готов. – Нет, возвращать, конечно, ничего не надо, ведь Фурману пришлось за них отдавать своих, да и те деньги давно уже потрачены, Пашка же на них купил подарок… Так что пусть все остается как есть. А посмотреть… – Фурману пришлось дать еще одно честное слово, что он никому не проговорится. Он ведь понимает, что Пашке и так уже из-за них досталось…

До этого Фурман с Пашкой, можно сказать, приятельствовали, хотя Пашка и был на год младше всех в классе. Но дома у него Фурман еще ни разу не был и теперь слегка трусил – ведь там жила директриса!.. Они договорились, что в один из ближайших дней Пашка выберет момент, когда у него никого не будет дома – на всякий случай, пусть уж Фурман не обижается… «Да нет, наоборот, – с жаром сказал Фурман, – это даже лучше!..»

Пашка жил в желтом двухэтажном доме девять по Краснопролетарской, и Фурман каждый день по дороге в школу и обратно проходил через его двор – это был самый короткий путь, указанный ему Борей. Между прочим, в этом же доме на первом этаже, прямо под Пашкой, жила и Ирка Медведева. Вот уж кому действительно не повезло – жить в одном подъезде с директрисой! Впрочем, со словом «директриса» теперь следовало быть поосторожнее – Пашка обижался, когда так называли его мать.

Ничего особенного у них дома не оказалось: все три комнаты были маленькие и тесно заставленные самой обычной, даже какой-то потертой мебелью, так что в них едва оставалось место для прохода. Фурмана очень удивило, что Пашкины родители занимают разные комнаты, причем Нине Анатольевне принадлежит самая маленькая и вдобавок проходная комнатушка, правда, производившая впечатление самой прибранной и аккуратной. Детскую Пашка делил со своей старшей сестрой Таней, а отдельная длинная комната считалась гостиной. В ней жил Пашкин папа, который был не только математиком, но еще и музыкантом, к нему даже приходили ученики. В гостиной имелось пианино и две гитары в больших твердых футлярах с нутром из зеленого бархата.

Наконец дело дошло и до самого главного. Фурман-то представлял себе красивую заграничную коробочку с яркими надписями, а Пашка вдруг вытащил из-под своего стола какой-то грубый картонный ящик… Когда он равнодушно вывалил содержимое ящика прямо на пол, да еще постучал по нему сверху, чтобы вытряхнуть зацепившихся, Фурман обомлел от такой безжалостности и от того, как же их оказалось много. Позднее, после пересчета – ведь Пашка даже не мог сказать, сколько их всего! – Фурман убедился, что их лишь чуть-чуть меньше, чем у него обычных. Почти все они были разные – каждый в своей позе, со своей одеждой и оружием, – рыцари, индейцы, ковбои… Большинство – пешие, но было и несколько всадников на таких же лошадях, как у Фурмана. Он только теперь смог вполне оценить свою удачу с Голубкиным – 12 рублей он никогда бы не смог выпросить у родителей… Даже лица у всех солдатиков были с разным выражением!