Чтение онлайн

Медная монета Пеллы (слева).

АВЕРС. Голова Афины. РЕВЕРС. Пасущийся осел; надпись по-гречески: "ПЕЛЛА".

Денарий рода Эмилиев (справа).

Эмилий Павел (справа) встречает сдавшегося в плен Персея и его детей (слева). В центре – трофеи, внизу которого двое поножей; надпись no-латыни: "ПАВЕЛ".

Дань, уплачиваемая этими республиками Риму, была весьма умеренной. Из войск им было оставлено только такое количество, которое было необходимо для защиты границы от вторжения северных варваров, но, чтобы сохранить спокойствие внутри страны, прибегли к средству, почти напоминающему древнеассирийское или вавилонское варварство: все выдающиеся лица из государственных деятелей и военачальников были переселены в Италию и поселены в италийских городах.

<Paaaa

Триумф Эмилия Павла

Та же мера была применена и к Греции, чтобы хоть немного успокоить эту страну, для которой более прочная форма зависимости еще не была придумана. В тех местностях, где проявилась решительная склонность к царю Персею – в Этолии, Акарнании, Эпире, Беотии – было указано известное число людей, которым предстояло сложить голову в Риме. Та же мера была распространена и на города Ахейского союза. Около тысячи греков, которых нетрудно было разыскать, тем более, что дух партийной злобы и взаимной ненависти помогали в этих розысках, были увезены в Италию, где их участь вызвала зависть в рабах и глубоко возмутила свободных людей. Особому наказанию подверглись города Эпира, отпавшие к Персею и за это предоставленные римскому войску на разграбление. По дошедшим известиям 150 тысяч человек были при этом проданы в рабство и составили, таким образом, наиболее ценную часть добычи. Эмилий не мог этому воспрепятствовать: там, где варварство овладевает целым народом, воля одного человека оказывается бессильной. Что касается лично Эмилия, то он проявил себя вполне бескорыстным человеком, вполне сохранил свое достоинство, и на том триумфе, которого он был удостоен после возвращения в Рим, он был едва ли не единственным утешительным и радостным явлением во всем торжестве.

А между тем в Риме никогда еще не видывали зрелища, подобного этому триумфу. Все, что досталось в добычу победителям – сокровища греческого искусства, картины и статуи, оружие и воинские машины, драгоценная утварь и звонкая монета, – все это в течение трех дней, предназначенных на торжество, носили и возили возами, в громадном количестве показывая народу. Драгоценнейшей приманкой триумфа был несчастный македонский царь со своими детьми. Вслед за колесницей императора шло его победоносное войско. И этот триумф действительно был необыкновенным зрелищем: современный греческий историк Полибий справедливо замечает, что этот триумф был заключительной сценок великого исторического развития, увенчанием и завершением которого (катастрофой, как он выражается) было уничтожение Македонского царства. Очень многим, по свидетельству Полибия, удалось еще не в весьма преклонном возрасте пережить громадный переворот последних 53 лет, произошедший в жизни Рима. Более всего отчетливым и ясным он должен был представляться сознанию самого триумфатора, которому в этот торжественный миг должна была неизбежно приходить на память одна из самых потрясающих сцен в истории римского государства вообще и в фамилии Эмилиев в частности, – когда его отец после безнадежно потерянной битвы кричал вслед трибуну Лентулу, что "теперь надо позаботиться только о защите Рима, как столицы союзного государства". В ту пору, когда Рим после битвы при Каннах трепетал за свою жизнь, Эмилий Павел был 11-летним мальчиком. Теперь, когда он вступил уже в 61-й год и видел, как перед его колесницей выступает последний потомок Александра Великого, во всем тогда известном мире не было уже никого – ни царства, ни города, ни федерации, – которые бы, не потеряв рассудка, решились еще раз вступить в борьбу с Римской республикой. С поразительной ясностью этот день гласил всем: сенат и римский народ стали теперь преемниками прав Александра Великого.

<Paaaa

ГЛАВА ТРЕТЬЯ "Влияние и последствия последней борьбы.Начало римского всемирного владычества. Завоевательные войны"

<Paaaa

Возрастающая экспансия Рима

В данную минуту весь народ и особенно его правящие классы – все поддалось одуряющим впечатлениям переживаемого момента, а те огромные суммы звонкой монеты, которые были внесены в государственную казну последними войнами (одна только третья македонская война доставила казне огромную сумму), равно как и то, что досталось в добычу участникам этих войн, возбудили в массе обманчивое ощущение изобилия. Эти впечатления еще усиливались теми униженнейшими пожеланиями счастья, которые отовсюду приходили в Рим. Из самых различных стран являлись посольства с золотыми венками или даже лично самые владетельные особы; так, явился брат пергамского царя Аттал, сын царя Масиниссы Масгаба, который прикинулся даже обиженным, когда римляне заплатили за зерновой хлеб, доставленный им нумидянами, вместо того, чтобы принять эти запасы как должную дань от своего вассала. Царь Прусий Вифинский, который всех превзошел в льстивых речах, всюду являлся в шапке, стараясь показать, что он смотрит на себя как на вольноотпущенника римского народа. Тот же, кто во время последней войны хоть на минуту поколебался или мог быть заподозрен в малейшем колебании, приближался теперь к торжествующему Риму не иначе как с трепетом. Поразительным примером той громадной мощи, какой обладала республика, может служить посольство Гая Попилия Лената к царю Антиоху Эпифану Сирийскому, который во время войны Рима с Македонией решился напасть на Египет, чтобы за счет этой страны вознаградить себя за убытки, понесенные его отцом при заключении мира с Корнелием Сципионом. Антиох появился в Нильской долине уже с войском. Тогда советники малолетнего государя, шестого из Птолемеев (Филометора), ввиду угрожающей опасности обратились в Рим, и в то время, когда сирийский царь явился под стенами Александрии, римский посол был уже на месте.

Птолемей VI Филометор (слева). Антиох IV Эпифан, царь Сирии (справа). С их монет.

Царь при свидании протянул руку претору, который был ему знаком. Попилий, не принимая руки, передал царю грамоту от сената с определенными требованиями. Он выжидал, пока царь читал; прочитав грамоту, царь медлил с ответом, требовал времени на размышление. Тогда римлянин очертил своим жезлом на песке круг около царя и его приближенных. "Прежде чем ты выйдешь из этого круга, – сказал Попилий, – ты дашь мне ответ, который бы я мог передать сенату". Т. к. это происходило после сражения при Пидне, то размышлять долго не пришлось: царь принял римский ультиматум, сказав: "Я исполню желание сената". И только после этого римский посол протянул ему руку, как другу и союзнику Рима. Новый самодержец, римский сенат, уже проявлял кое-какие деспотические прихоти. Царю Эвмену Пергамскому, который во время войны на мгновение поколебался, хотя это колебание и не выказалось никаким явным, осязательным фактом, сенат выразил свою немилость, а родосцы, так некстати сунувшиеся со своим посредничеством и тем самым заявившие сомнение в могуществе Рима, могли отклонить от себя грозившую им войну только униженнейшей покорностью. По этому случаю из множества дошедших мнимых речей, сказанных как будто в римском сенате, а в сущности представляющих собой риторические упражнения позднейшего времени, дошло только одно живое слово, действительно принадлежащее этому времени: речь Марка Порция Катона в защиту родосцев. Оратор еще представляет все переполненным радостью по случаю великой победы. Он даже заявляет опасение, как бы "по поводу такого успеха" все не потеряли голову, что вообще обычно между людьми. "Потому-то и говорю я, и тем более советую, чтобы это дело (вопрос о родосцах) отложить решением на несколько дней, пока после такой великой радости мы снова не совладаем с собой". Весьма разумно и с большой прямотой он указывает на то, что не одни родосцы, а и "весьма многие народы и нации" не желали бы такого "полного поражения царя Персея"… "И может быть даже вовсе не во вред нам, а просто из опасения, как бы не случилось нежелательное: когда мы никого из людей не будем более бояться, то, пожалуй, мы только одни и будем господами, а все остальные рабами". И затем продолжал: "Официально родосцы никогда бы не оказали поддержки Персею; даже тот, кто хотел бы возвести на них самое тяжкое обвинение, мог бы только сказать: они хотели бы быть нашими врагами: ну а с каких пор такое желание можно считать заслуживающим наказания? Какой закон налагает кару на человека, желающего обладать более чем 500 югерами земли? И если мы не оказывали особого почета тому, кто и хотел было сделать нечто доброе, но все же не сделал – то почему же мы станем с особенной строгостью относиться к родосцам не за то, что они какое-либо зло сделали, а за то, что зло сделать хотели?" В возражениях оратору ссылались на высокомерие родосцев… "А если бы даже и так? – отвечал Катон. – В каком смысле это нас касается? Или уж вас может прогневать даже то, что кто-либо может быть высокомернее вас?"

<Paaaa

Высокомерие народа

К несчастью, был и такой вопрос, в решении которого большинство римского народа и даже сам этот честный и замечательный государственный деятель, так правдиво и разумно защищавший родосцев, не могли выказать такого беспристрастия, которым дышала речь Катона. Было на свете такое государство, которому нельзя было извинить того, что ныне всепобедная республика должна была в течение 20 лет трепетать перед одним из его граждан. Можно даже сказать более: воспоминание о том времени, когда, по собственному выражению Катона, "Ганнибал зубами терзал италийскую землю" – о тех страшных пятнадцати годах, когда африкано-испано-галльское войско стояло в Италии, – лежало в основе всей внешней политики мужей, которые, подобно Катону, провели юность и первые годы мужества в этой тяжкой борьбе. Тот дух страшной, непримиримой ненависти, который был вызван этой борьбой, проявлялся каждый раз, когда речь заходила о Карфагене.

<Paaaa

Ливийские дела

До этого времени мир с Карфагеном ничем не был нарушен, и карфагеняне выполняли буквально все свои обязательства по договору. Старательные, расчетливые, изворотливые, они уже давно успели залечить те раны, которые были нанесены войной их благосостоянию. Известие о том, будто бы карфагенский сенат давал ночную аудиенцию посольству Персея в храме бога-целителя в такой же степени не заслуживает доверия, в какой вероятным представляется то, что многие агенты Персея были, конечно, неоднократно приняты многими из влиятельнейших представителей карфагенской аристократии. Собственно говоря, карфагеняне даже настолько не провинились, насколько провинились родосцы, по верному и точному замечанию Катона. Однако было нечто такое, что придавало особую ядовитость карфагенскому вопросу (если только можно употребить этот термин): эту окраску придавал вопросу нумидийский царь Масинисса. Римляне возвеличили этого варварского князька, чтобы при его посредстве наблюдать за Карфагеном и держать его под ударом. Тот и исправлял эту обязанность, и воспользовался благорасположением к себе Рима, чтобы нагло оттягать у карфагенян такой клочок их области, на который, по его воззрениям, он мог заявить претензии. Спор из-за этого клочка затянулся. Наконец, после третьей македонской войны, в Риме последовало решение дела в пользу Масиниссы. Вскоре после того он точно так же захватил и другой клочок карфагенской области. Карфагеняне, которым была запрещена даже самозащита без разрешения Рима, стали жаловаться в Рим. Сенат медлил. Наконец явилась комиссия и возвратилась в Рим, не прийдя ни к какому определенному решению. С этой поры и до 160 г . до н. э. карфагенский вопрос оставался самой жгучей и непростой проблемой. Простым, может быть, он казался только старшему поколению, бойцам, сражавшимся при Каннах, таких как Катон. Для подобных деятелей он решался просто: "Карфаген должен быть разрушен" – ибо они действительно не могли отрешиться от опасения, что этот ненавистный соперник Рима может ожить только в грядущем. В противоположность этому, существовало и другое настолько же простое воззрение, проводимое одним из Сципионов, родственником победителя при Заме Публием Корнелием Сципионом Назикой. По его мнению, город Карфаген следовало сохранить, на том же основании, которое Катон упомянул "в защиту родосцев": следовало действительно опасаться того, что "Рим все себе позволит, когда ему уже некого будет опасаться". Но и помимо этого, каждый серьезный государственный деятель должен был прийти к заключению, что Карфаген еще мог представить опасность для Рима, даже в качестве столицы какого-нибудь Ливийского царства, под властью Масиниссы или одного из его преемников. Что именно обладание Карфагеном было крайней целью стремлений нумидийца – варвара честолюбивого и лукавого – это было слишком явно для всех, а утонченная приниженность и льстивость, с которыми он относился к сенату, конечно, не могли никому затуманить глаз. К сожалению, известно очень немногое из сенатских обсуждений с 160 по 150 гг. до н. э., но из предшествующих и последующих событий становится ясно, что именно в это время в Риме начали убеждаться в полной непригодности той системы зависимых государств, которая была допущена всюду на окраинах, и в конце концов пришли к такому выводу: следует от этой системы посредственного господства перейти к системе господства непосредственного, т. е. превратить вассальные государства в провинции. Стремления, заявленные Масиниссой, приводили к тому, что применение этой системы в Африке оказывалось не только желательным, но даже необходимым. Это должно было послужить смертным приговором пунийскому городу, ибо город с этим населением, с этой историей, с этим положением ни в коем случае не мог бы быть римским провинциальным городом, настолько же, насколько и в гораздо более позднее время им не была Александрия. Из всего хода событий видно, что в Риме в течение некоторого более или менее долгого периода времени с подобным взглядом на участь Карфагена вполне освоились – и вот именно эта холодная беспощадность римской политики (гораздо более, чем само разорение Карфагена, весьма понятное после трехлетней ужаснейшей войны) и есть самое ужасное во всей истории.

<Paaaa

Разорение Карфагена решено

А это история одного из великих преступлений – история уничтожения одного из центров древнего мира! Римлянам очень кстати пришлись постепенно возраставшие в Карфагене неустройства, неурядицы и борьба партий. Предлогом и поводом, особенно при новом повороте в политике сената, послужило неожиданное известие о том, что карфагенское правительство, задираемое нумидийским царьком, не находя себе защиты у римлян, которые не удостаивали его даже ясного выражения своей воли, решилось наконец выступить против нумидийцев с оружием в руках. Это было нарушением Сципионовского договора. Немедленно было решено военное вмешательство в дела Африки, и именно в форме объявления войны Карфагену. Следует, однако, заметить, что для этого вмешательства начали готовить весьма многочисленное войско, и что это решение не было изменено подоспевшим известием о том, что карфагенское войско потерпело от Масиниссы полнейшее поражение. Несчастный город, которому предоставлено было на выбор – либо безусловно подчиниться нумидийскому царю, либо – римлянам, предпочел подчинение римлянам. Утика, один из важнейших городов карфагенской области, уже отделила свою судьбу от судьбы Карфагена и добивалась возможности попасть в число союзных римских городов.

Образцы укреплений карфагенских, городов. Тройное кольцо стен Тапса.

Образцы укреплений карфагенских городов. Главная стена Тапса.

Тем временем римское войско, предводительствуемое обоими консулами 149 г . до н. э., переправилось в Сицилию. Только оттуда уже был дан ответ карфагенским послам. Их область, их законы, частная и государственная собственность была им обеспечена. Дальнейших приказаний они должны были ожидать после того, как представят консулам 300 заложников. Это было исполнено. Однако римское войско все-таки переправилось в Ливию. Последнее слово все еще не было произнесено, хотя в нем почти не могло быть никакого сомнения. Консулы Марк Манилий и Луций Марций Цензорин, которым предназначено было исполнить страшную обязанность палачей, потребовали обезоружения, уничтожения кораблестроительного материала, выдачи метательных снарядов; и на это согласились.

Античное метательное орудие, баллиста или онагр (дикий осел), как его называли римляне.

Предназначено для навесной стрельбы каменными ядрами. Как и вся античная метательная техника, баллиста относится к торсионным машинам, использующим энергию пучка скрученных упругих веревок. Дальность стрельбы такого орудия составляла 200– 250 м , вес снаряда – 20– 25 кг . Онагр был удобен тем, что для его обслуживания требовалась небольшая прислуга.

Тогда последовал окончательный приговор – старый город подлежит очищению и разорению, за что сенат дозволяет основать новый, но не ближе чем на 10 тысяч шагов от моря.

<Paaaa

Карфаген разорен. 146 г .

Однако оказалось, по совершенно справедливому выражению одного из карфагенских послов, что "легче убить народ и оставить в живых город, чем убить город, пощадив народ". Когда в Карфагене узнали о неслыханном требовании римлян, то весь народ разом был охвачен героизмом отчаяния и устремился к последней, с самого начала уже безнадежной и тем более величавой борьбе насмерть. И этот народ, о котором, если рассматривать его в частности, можно немного рассказать достославного, показал теперь, что и кроме материальных благ, к приобретению которых он так неутолимо и беспощадно стремился в течение целых столетий, ему доступно было нечто высшее, облагораживающее человеческую природу – его национальная честь. Карфагеняне с ужасающей решимостью и притом в самое короткое время приготовились к последнему бою, который должен был достославно закончить 800-летнюю историю города.

Античное метательное орудие, катапульта.

Предназначена для прямой, прицельной стрельбы стрелами или каменными ядрами, также относится к классу торсионных метательных машин. В конце XIX в. по описаниям античных авторов были изготовлены реконструкции таких орудий, которые успешно прошли испытания, метая снаряды на 300– 350 м .

Трех лет (149-146 гг. до н. э.) борьбы стоило выполнение смертного приговора, произнесенного сенатом. Город Карфаген лежал на полуострове, который к западу соединялся с материком узким перешейком шириной в полчаса пути. Этот перешеек был защищен тройной стеной в 15 метров вышины и в 10 ширины. Восточная и северная стороны города, обращенные к морю, были защищены одиночной стеной. С южной стороны город был прикрыт озером, которое было отделено от моря лишь узкой полосой земли. Здесь, на юго-востоке были расположены карфагенские гавани – большая торговая гавань, которую запирали цепями, а позади ее, к северу, военная гавань. Крайним укреплением была Бирса, расположенная на северо-востоке от военной гавани при море, и высшим пунктом ее святилище, которое греческие писатели называют храмом Асклепиада. Не стоит излагать случайности двух первых лет, в течение которых осада, по-видимому, велась очень дурно. Старый царь Масинисса в течение этого времени умер. Точно так же скончался и недальновидный сторонник разорения Карфагена Марк Порций Катон. Только на третий год наконец во главе войска явился начальник, который довел дело до конца. Это был сын победителя при Пидне, один из Эмилиев, через усыновление перешедший в фамилию Сципионов, Публий Корнелий Сципион Эмилиан. Он начал с того, что преобразовал, как некогда его отец в Фессалии, расстроенное римское войско, затем пресек подвоз припасов к городу. Тогда карфагеняне решились на последнюю попытку – проложить себе дорогу в море, прорезав военную гавань каналом в восточном направлении, чтобы внезапным и быстрым нападением уничтожить римский флот. Но эта попытка не удалась, а болезни и голод сделали свое дело, и тогда Эмилиан пошел на приступ весной 146 г . до н. э. Гавани, торговая площадь были захвачены римлянами. Опять произошла яростная битва на улицах, которые вели вверх к Бирсе. Шесть дней, шесть ночей – так гласят источники – бушевали силы разрушения, пока наконец не двинулось от замка шествие несчастных, моливших о пощаде. Из 700 тысяч населения налицо оказалось всего 50 тысяч таких, которым еще можно было сохранить жизнь. Последнюю битву поддерживала укрывшаяся в храме бога-целителя толпа отчаянных храбрецов – то были, вероятно, римские перебежчики или заклятые фанатики. Последний карфагенский полководец Гасдрубал вышел наконец из храма, умоляя победителей о пощаде, – и получил ее. Не так поступила его супруга, которая, убив своих детей, устремилась с их трупами в пламя пылающего храма и погибла под его развалинами вместе с последними защитниками Карфагена.

После того как было закончено дело полного разорения такого города, все его городище было вспахано плугом и римские жрецы произнесли над ним свои заклятия. Надо, однако, предполагать, что разорение Карфагена было произведено весьма основательно. Кажется, что вместе с городом и народ тоже был убит, т. к. нигде не уцелело даже его следа. Вся территория Карфагенской области с этого времени уже управлялась как провинция. Ее управитель, претор, поселился в Утике, и этой новой провинции было дано название нынешней части света – Африка.

<Paaaa

Греческие дела

Вполне одиноким это возмутительное деяние политики, бесповоротно идущей по намеченному пути к определенной цели, не осталось: новая система, усвоенная римским сенатом, требовала еще многих и многих жертв. Восточные дела, находившиеся в самом неудовлетворительном состоянии, настоятельно побуждали к введению системы провинциального управления вместо системы непрерывных вмешательств посредством римских посольств. В высшей степени характерным является эпизод, побудивший афинян в 155 г . до н. э. отправить в Рим троих известнейших профессоров: знаменитого академика Карнеада, стоика и перипатетика. Дело в том, что город Афины для освобождения себя от бедствия, весьма обычного в Греции, т. е. от тяжкого безденежья, прибег к обычному в Греции средству, а именно к грабительскому набегу на г. Ороп, который в давние времена был постоянным яблоком раздора между Аттикой и Беотией. По жалобе города Афины были приговорены третейским судом, устроенным не без участия Рима, к пене в 500 талантов. И вот задачей, предстоявшей трем философам, были хлопоты о смягчении этой пени. Они сделали отличный оборот и лично для себя, т. к. все юношество сбежалось к ним учиться уменью говорить, т. е. тому искусству диалектики и риторики, в котором они еще не имели в Риме соперников, и своему городу принесли пользу, т. к. пеня, возложенная на Афины, была снижена до 100 талантов. И из этих 100 талантов оропийцы, конечно, и одного в глаза не видели: пошли улаживания, подкупы, обещания, переливания из пустого в порожнее, и дело затянулось на несколько лет… Это не было единичным явлением: полное экономическое расстройство рядом с широко распространившейся и легко перенимаемой способностью расплываться в пышных фразах вызывало к существованию массу отчаянных и на всякое преступление способных людей, и обоюдная ненависть одного округа к другому, одного города к другому, одной партии против другой постоянно держали страну в состоянии напряжения. Римляне же были, конечно, ненавистны этим обанкротившимся людям, т. к. они естественно искали опоры общественному порядку в имущих классах и их всеми силами поощряли и поддерживали.

<Paaaa

Восстание в Македонии и Греции

И вот в 151 г . до н. э. во Фракии, в Амфипольской тетрархии, явился самозванец, который назвался Филиппом, сыном Персея. Нашел себе приверженцев, потому что республиканская форма правления и разъединение македонской территории на четыре части были невыносимы для населения. В 148 г . до н. э. этот удалец по имени Андриск note 60, был разбит отрядом войск Квинта Цецилия Метелла.

Монета Квинта Цецилия Метелла.

АВЕРС. Голова Аполлона в диадеме и надпись no-латыни: "РИМ".

РЕВЕРС. Македонский щит, в центре которого – голова слона с совой на шее; по краю – венок из лавра. Денарии рода Цецилиев

Этим римским войскам тотчас отыскалась и другая работа: и в Греции в это же время разразилось восстание во имя свободы. В 150 г . до н. э. после многих неудавшихся попыток и преимущественно по ходатайству Полибия (личными качествами и обширным образованием добившегося видной роли в семье Сципионов), одного из ахейских изгнанников или выселенцев, удалось добиться от сената разрешения, чтобы оставшиеся в живых ахейские изгнанники были наконец возвращены в отечество. Благоприятному разрешению этого вопроса способствовала меткая фраза старика Катона: "Мы целый день тут сидим и совещаемся о важном вопросе: кому следует похоронить нескольких ахейских стариков – нашим ли римским могильщикам или их, греческим?" Когда же эти изгнанники вернулись домой, то нашли все изменившимся. Оказалось, что Ахейский союз не обращал ни малейшего внимания на частные права, которые были предоставлены городу Лакедемону, хоть он и был передан во власть союза. Тут велась война, была одержана победа и в виде демонстрации против Рима на следующий 150 г . до н. э. избран в стратеги самый яростный их противник, Дией. Тогда римский сенат приказал, чтобы Лакедемон был выделен из союза. Этого уж в Греции никак не могли вынести. Все нашли в высшей степени странным, что римляне хотели воспрепятствовать ахеянам воспользоваться своим правом победителей по отношению к Спарте, между тем как "ведь ахеянам и в голову не приходило предписывать римлянам, как им следует поступить с Капуей…" "Римлян желаем мы мол видеть своими друзьями, а не господами". На одном съезде в Коринфе ахейцы набросились на лакедемонцев, состоявших уже под защитой римлян, и дело чуть не дошло до оскорбления самих римских послов. Радикальная партия, наконец, получила перевес над остальными, и ахейские войска уже приготовились к захвату Гераклеи при Эте. Метелл, который только что успел справиться с македонским восстанием, разбил ахейцев; предводитель отряда Критолай исчез, но был заменен другим, еще более радикальным вождем, вышеупомянутым Диеем, который даже рабов стал освобождать для борьбы с римлянами. Он имел дерзость недалеко от Коринфа при Левкопетре вступить в открытом поле в битву с Луцием Муммием, преемником Метелла (в 146 г . до н. э.), вместо того чтобы искать спасения за стенами Коринфа. Эта последняя битва за какую-то мнимую свободу окончилась тем, что скопище Диея было рассеяно, а он сам наложил на себя руки. Муммий вступил в Коринф и основательно разорил город; большая часть находившихся в городе сокровищ искусства была перенесена в Рим. Вся Греция была принята в непосредственное управление, под общим названием провинции Македония, во главе которой, цельной и нераздельной, как и прежде, был поставлен римский претор. Управление отличалось мягкостью, и только на примере Коринфа (как во время Александра на городе Фивах) всем было указано в назидание, чего именно должны ожидать все ослушники воли великого народа. Город Коринф был разорен, насколько может быть разорен подобный город в короткое время, а большая часть его населения продана в рабство. Несколько поколений спустя один из римских путешественников описывает печальные развалины Коринфа. Разоривший город консул Муммий в виде признательности за "удачу совершения им деяния" посвятил в Риме особый храм Геркулесу ( 146 г . до н. э.).

Акрокоринф, акрополь

Коринфа. С монеты времен Марка Аврелия.

Изображен акрополь на вершине скалы. Буквы "С L I COR" означают название нового Коринфа, Colonia Laus Julia Corinthus, – основанной Цезарем римской колонии.

<Paaaa

Борьба в Испании

Несравнимо труднее было подчинить той же системе римской власти Испанию, и при борьбе с тамошними племенами уже гораздо явственнее, чем прежде, стало выказываться в римлянах то нравственное одичание и вырождение, которое одинаково охватывало и римских вождей, и простых воинов. По самому характеру страны и ее населению – племенам кельтиберийским, очень неохотно покидавшим свои разбойническо-рыцарские набеги и нелегко примирявшимся с мирным течением жизни, оказалось необходимым постоянное содержание в Испании сильного римского войска, тысяч в сорок. Однако энергичному консулу ( 195 г . до н. э.) и прославленному безусловной своей справедливостью Тиберию Семпронию Гракху удалось все-таки достигнуть в 179-178 гг. до н. э. некоторого умиротворения, которое, к великому благу страны, длилось до 154 г . до н. э. В это же время кельтиберийские племена нашли себе поддержку в новом восстании еще не покоренной юго-западной части полуострова, Лузитании. Появился и вождь, достойный дела, в лице беззаветно храброго Вириата, который совершил обычную в Испании карьеру: был сначала разбойником, потом предводителем нескольких соединенных шаек, затем народным героем и царем целого народа. Возможно, что разгоревшаяся в Карфагене война и столь плохое ее ведение вначале повлияли на население Испании. Восемь лет подряд (149-141 гг. до н. э.) Вириат удачно вел войну против римских войск, состоявших под началом неспособных и нетвердых в слове вождей. Только тогда, когда Вириат пал от руки изменника из своих же приближенных (не побежденный силой римского воинского искусства), эта Лузитанская война была, наконец, закончена, и южные из испанских провинций могли успокоиться.

<Paaaa

Лузитанская и Нумантинская войны

Между тем война, не прерываясь, продолжалась и в северной провинции Испании. Ваккеи, арваки и нуматинцы упоминаются здесь в качестве руководящих племен, и вся борьба понемногу сосредоточилась около главного города последних – Нуманции, в верховьях реки Дурий. Римлянам было нанесено несколько поражений, и в 137 г . до н. э. консул Гай Гостилий Манцин мог спасти и себя, и свое отовсюду окруженное войско только посредством договора, написанного квестором Тиберием Семпронием Гракхом, сыном претора 179 г . до н. э. Однако сенат кассировал этот договор. По-видимому, в сенате старались придать этой борьбе такой вид, будто тут вовсе никакой войны и не было, а только простой мятеж. Ну, а с мятежниками разве можно вступать в какие бы то ни было государственные переговоры? Только после того, как борьба с Нуманцией продолжалась еще два года, сенат решил, наконец, отправить в Испанию Сципиона Эмилиана – разорителя Карфагена, которому постоянно приходилось затрачивать свои выдающиеся силы на выполнение таких недостойных его задач. Он разрешил и эту с той сосредоточенной и спокойной энергией, которую унаследовал от своего отца. И тут тоже ему пришлось начать с пересоздания совершенно расстроенной и распущенной армии в настоящее римское войско. В этом случае он ввел новый фактор в римскую военную систему, и притом такой, который впоследствии имел большое значение. Это была преторианская когорта (cohors praetoria) – отборный отряд из 500 человек, которые при особе полководца и его главной квартире составляли ближайшую стражу телохранителей. Собственно говоря, оборона Нуманции уже сделалась наконец совершенно бесполезной, но борьба из-за стен все же продолжалась, т. к. испанцы и в то время, и в позднейшую эпоху славились своим умением защищать твердыни. Наконец, однако, после того, как нумантинцы сделали и вынесли все, что доступно человеческой природе и даже более того, оборона ослабела, и город был взят. Но для украшения триумфа победителя уцелело немногое. Многие из пощаженных голодом, болезнями и римским мечом сами наложили на себя руки, чтобы не попасть в плен к победителю. Город был разорен ( 133 г . до н. э.), и это событие, по отношению к внешней политике Рима, было до некоторой степени заключительным. Римлянам удалось, наконец, добиться мира и безопасности на всем том пространстве, которое до этой минуты составляло естественную сферу деятельности внешней политики Рима. Страшные кары на юге, востоке и западе, приведенные в исполнение непреодолимыми римскими войсками, – Карфаген, Коринф, Нуманция – достаточно ясно убедили народы в их полной немощи по отношению к далеко превосходящей военной и государственной мощи Рима. Отныне с полнейшей авторитетностью ежегодно высылаемые сенатом и римским народом правители в Лилибее, Утике, Кордубе и Новом Карфагене, в Фессалониках, в Аримине и Сардинии – правили указанными им областями, которые, несомненно, этим правителям были обязаны двумя великими благами: миром и порядком. Теми же благами, хотя до известной степени, пользовались и уцелевшие еще вольные государства и государства союзнические, и даже государства, сохранившие свою независимость среди отдельных римских провинций. Ни одно из них не дерзало затеять ни военной сумятицы, ни иного какого-нибудь насилия, которое могло бы привести их к столкновению с Римом. Таким образом, было достигнуто многое: у тогдашнего культурного мира появился несомненный центр, резиденция высшей власти и авторитетной силы, к которой обращались все взоры, в которую все стекалось – одним словом, столица в совсем ином смысле, чем подобные же столицы былого времени: Вавилон, Сузы, Ниневия или даже Афины и Александрия.

</FONTaaa

Книга VII "ВЕК РИМСКИХ МЕЖДОУСОБНЫХ ВОЙН"

Эпона, гальская богиня – покровительница коневодства. Римская бронзовая статуэтка.

<Paaaa

ГЛАВА ПЕРВАЯ "Начало гражданских смут в Риме, вызванных попытками реформ Тиберия Семпрония и Гая Семпрония Гракхов. – Война с Югуртой. – Кимвры и тевтоны"

<Paaaa

Влияние последних событий на завоеванные страны

Проследив ход внешних событий, которые привели к слиянию всех стран на побережьях Средиземного моря в одно государство, познакомившись со всеми этими войнами, битвами, мирными договорами, осадами и разорениями городов, выясняешь, что все эти события должны были глубоко повлиять на жизнь народов, вошедших в состав этого царства или хотя бы только с внешней стороны соприкасавшихся с ними. Для многих из числа этих народов такое влияние было благодатным – можно назвать Испанию, где уже очень рано (206 и 171 гг. до н. э.) были заложены некоторые колонии, например Гиспал и Картея, а после окончательного завоевания, уничтожения разбоев на суше и на море развилось оживленное торговое движение, и латинский язык стал быстро входить во всеобщее употребление. Не менее благодатным было это влияние и для Африки, где гнет пунийцев, тяготевший над местным ливийским населением, сменился более мягкими формами власти. Также и в Греции, и в Македонии, которые неспособны были сами себя успокоить и которым мирные занятия и обеспеченная промышленная деятельность были теперь как бы насильно навязаны римским могуществом. По счастливой случайности римская власть нигде глубоко не проникала во внутреннюю жизнь отдельных городов, местностей, кружков населения, и та перемена, которую всюду вносило новое политическое положение в характер народов и в бытовые условия его жизни, совершалась лишь медленно и постепенно. Совсем иное – в центральной местности, в господствующей над всем остальным миром италийской стране, где та же перемена произошла быстро, в краткий период жизни нескольких поколений, и потому вызвала во всех проявлениях жизни самые резкие противоречия и противоположности.

<Paaaa

Положение в Италии

Особенно сильное изменение произошло в населении Италии при помощи громадной массы введенных в него рабов, что, может быть, было даже своего рода необходимостью во время второй Пунической войны, при усиленной потере в людях и ощутимом недостатке рабочей силы. В течение одной только третьей Македонской войны было продано в рабство не меньше 150 тысяч человек; при лигурийских походах охота за людьми была, очевидно, одной из главных побудительных причин к войне, которой помимо этого нетрудно было бы положить конец, и то же самое, по крайней мере, отчасти следует заметить и о войнах в Северной Италии, Сардинии и Испании. Оптовая и розничная торговля рабами велась очень оживленно, главным рынком оптовой торговли был о. Делос в Эгейском море; центром для розничной и мелкой торговли рабами служил храм Кастора в Риме. Когда Катон отправился в Испанию и ему показалось, что троих рабов, следующих за ним, недостаточно для римского главнокомандующего, он тотчас же, не откладывая отъезда, приказал купить еще двух рабов на форуме. Большинство этих рабов, по крайней мере, тех, которые оказывали непосредственное влияние на римскую общественную жизнь, а именно – рабы-ремесленники, были греки или полугреки, и от них-то все пороки утонченной культуры восточных стран вместе с их драгоценными искусствами и знаниями непосредственно проникали в массу городского населения, главным образом римского. С другой стороны, вместе с наплывом полевых рабов, преимущественно из западных и северных стран – галлов, испанцев, сардинцев – в римскую жизнь широкой волной вливалась грубость чуждых варварских нравов.

<Paaaa

Чуждые влияния в жизни и литературе

Эти влияния более непосредственно воздействовали на высшие классы общества, в среде которых многие были уже знакомы с греческой литературой, греческим искусством и изяществом жизни на их родине и охотно допускали это влияние. Произведения для сцены проникли на народные празднества; тот Ливии Андроник, который поставил первую театральную пьесу на римской сцене, сделал отличный оборот ( 240 г . до н. э.). Сначала преобладала комедия, и публика, присутствовавшая на представлении, была далеко не избранной.

Сцена из комедии. Рисунок на этрусской вазе.

Персонажи комедии-ателланы. Бронзовые статуэтки.

Макк.

Традиционный персонаж римской комедии. Бронзовая статуэтка.

Сюжеты пьес заимствовались преимущественно из так называемой средней комедии греков, из Филемона и Менандра, современников Александра Великого. Римские писатели, среди которых Тит Макций Плавт был знаменитейшим и значительнейшим, должны были при переработке загрублять оригиналы, для того чтобы они были лучше приняты публикой.

Менандр, Статуя из галереи статуй в Ватикане.

В этой поэзии проявлялся комизм испорченности и пошлости обыденной жизни. При этом не замечается даже тени каких-нибудь высших интересов, хотя бы в форме политических намеков, и идеальное проявляется лишь в нескольких избитых сентенциях и этических общих местах, и эта fabula palliata (комедия в греческом костюме) совсем вытеснила с подмостков римско-латинскую национальную комедию, так называемую fabula togata (комедия в тоге); от этого последнего литературного рода уцелело только несколько заглавий. Успехом было уже то, что при посредстве Гнея Невия, прирожденного кампанца, участвовавшего в первой Пунической войне, появились подражания греческой трагедии на римской почве; но этот оригинальный талант не сумел поладить с публикой, особенно знатных классов, его далеко превзошел своими успехами более молодой современник Квинт Энний, который приспособился к вкусам правящих классов, сумел угодить некоторым выдающимся лицам и семействам в качестве литературного клиента и очень верно угадать тон и направление современного высшего римского общества. Он перевел на латинский язык трагедии Еврипида и для своих поэтических анналов, в которых воспевал великие подвиги новейших поколений, избрал форму гексаметрическую, а изложение исторических событий приукрашивал заимствованными из греческой поэзии мифами о богах и героях. Таким образом, духовный горизонт греческого мира был расширен и на Италию. Греческая мифология особенно тесно сплелась с именами римских и древнелатинских божеств и культов, что в высших классах сознание первоначального значения их положительно стерлось. При этом чтение и научное изучение в Италии давно уже стало широко распространившейся потребностью, и в то время как между римскими поэтами ни один не принадлежал к высшим классам общества, первый сколько-нибудь заслуживающий внимания историк Квинт Фабий Пиктор относится к знаменитому роду Фабиев.

Монета Фабия Пиктора. АВЕРС (не изображен). Голова Минервы.

РЕВЕРС. Богиня Рома, держащая апекс (остроконечную шапку жрецов из шкуры жертвенного ягненка) и копье; позади нее щит.

Любопытно, что и он, и его ближайшие преемники писали по-гречески, поскольку старались распространить среди возможно большего круга образованных читателей свои произведения, носившие определенный политический характер. Против подобного преобладания греческого влияния во всех областях поднялась наконец оппозиция, представителем которой и в других областях, и в литературной явился Марк Порций Катон. В нем действительно чистый древнеиталийско-римский тип нашел себе последнего представителя и защитника. В том немногом, что сохранилось из его речей, звучит одобрение всего непосредственно-практического и полезного, всех определенных знаний, всякого серьезного плана жизни. В них видны свойственные ему полемические приемы, поразительное остроумие и вполне своеобразный юмор, отличный от греческого, и при этом последовательное, ясное и в общем даже вполне правдивое воззрение на государственное дело и задачи. От него же дошли и отрывки исторического труда, "Происхождение" (Origines), в котором изображается первоначальный, древнейший период итальянского национального государства и описание доводится почти до своего времени. Из этих отрывков убеждаешься в том, что в лице Катона древний ряд бойцов, выдержавших ганнибаловские войны, тип древних римлян сошел в могилу.

<Paaaa

Социальные условия

Прошло немало времени, пока в кружках людей, руководивших обществом, обладавших более обширным кругозором и более многосторонним свободным, более тонким образованием, появилось сознание того, что громадные военные успехи, миллиарды и миллионы сирийской, македонской и азиатской добычи, к которым приходилось еще добавить частную добычу каждого солдата, – все это не оказало благоприятного влияния на общее благосостояние римского народа, какого первоначально можно было бы ожидать. Мало того, благосостояние нации, в совокупности своей, скорее даже решительно подвинулось назад, несмотря на колоссальное возрастание богатства государственной казны, пополняемой возмещением военных издержек, податями провинций, доходами с заморских местных государственных владений, несмотря на быстрое обогащение правящих фамилий и многих других частных лиц. Столица, с внешней стороны, представлялась все более и более блестящей. Уже в 220 г . до н. э. к одному ристалищу, Circus Maximus (цирк Максима), прибавилось другое, которое получило название Фламиниева, по имени полководца, потерпевшего поражение при Тразименском озере, и к одним торжественным играм прибавились другие, так называемые плебейские игры.