Чтение онлайн

Понятно, что в Хамовниках жили не хамы, но кто? Лезешь в книжку под названием «Топонимия Москвы» и выясняешь, что хамовниками в стародавние времена называли ткачей, ткавших изделия изо льна. Иногда и книжка не помогает: была в Москве Басманная слобода, там, где теперь Басманные улицы, а что такое басман – науке уже не известно. То ли это дворцовый хлеб такой, то ли басманниками называли серебряных дел мастеров – точно никто не знает: сгорели в бесчисленных московских пожарах документальные свидетельства.

Но вот поворачиваешь с Садово-Триумфальной в Воротниковский переулок и радуешься: тут-то все ясно. Воротник, он и есть воротник, что тут думать. Шили тут, наверное, мастера сменные воротники, они еще шиворотами назывались. Ну, те самые, про которые поговорка получилась: «шиворот-навыворот» – когда разгневанный царь надевал боярину одежду наизнанку. И не догадываешься, гордый своей образованностью, какую шутку сыграл с тобой коварный русский язык: не воротники тут делали, а воротники жили. Те самые, что в XV веке и позже обязаны были нести охрану ворот Кремля, Китай-города и Белого города. Утром – отпереть, вечером – запереть, а днем глядеть в оба, чтобы вражина или тать не пробрался. В XVII веке население слободы разрослось, часть перебралась за Земляной город и основала там, в районе нынешнего метро «Новослободская», Новую Воротниковскую слободу.

И всего-то дел – ударение сместилось, а из грозного стражника получился воротник-тряпка. Могучий язык, великий – что и говорить!

Воспитательный дом

Квадратная верста благотворительности

Золотой, ах, золотой век был при матушке Екатерине II, ничего не скажешь, золотой! И всё с чувством, с толком, с размахом. Вот пришла в голову Ивану Бецкому мысль основать в Москве Воспитательный дом, дабы призреть сироток брошенных и вырастить их на пользу обществу, и что из этого вышло? Государыня мудрая, даром что год как к власти пришла, эту мысль всем сердцем и кошельком своим поддержала, Васильевский луг с бывшим Гранатным двором на берегу Москвы-реки близ устья Яузы пожаловала, камни от порушенной стены Белого города в постройку взять разрешила и деньгами была первая вкладчица: сразу 100 тысяч дала, и ежегодно из своих и сына Павла «комнатных» денег по 70 тысяч отпускала. А Бецкой, сановник при ней из первых, сам-то незаконнорожденный, но отцом, Иваном Трубецким, признанный (только что по тогдашним обычаям не всю фамилию, а вторую половину ее получивший), денег тоже не пожалел: больше ста пятидесяти тысяч рублей на сирот пожертвовал, Бога, видно, благодарил, что их участи не разделил. Архитектора наняли из лучших – Карла Бланка. Закладку здания в день рождения императрицы, 21 апреля 1764 года, пышно отметили: и пушки гремели, и медаль памятную выбили. Тут же начали по Москве первых сирот собирать, и 19 обоего пола младенцев, к разным церквам подброшенных, в этот день в Воспитательный дом приняли.

Масштаб заведения потрясает воображение до сих пор. Мы как привыкли: приют – он и есть приют, не отчий дом. Ладно, не голодные, не раздетые и какому-нибудь ремеслу обученные. Но это уже в XIX веке так пошло. А при Екатерине-матушке разбор был: кто к лицедейству склонность имеет, тех в актеры, кто к художеству – в живописцы, кто к коммерции – для тех Прокопий Демидов на свои средства открыл тут же коммерческое училище. Еще медицину изучали детки, а самые талантливые потом в Вену и Страсбург доучиваться поехали. Коммерсанты – те в Лондон, а художники – в Париж и Рим. Ну и в Москве, конечно, в университете обучались. У кого особых способностей не обнаружили, тех на фабрики в город или в мастерские обучаться отдавали. Мастерские были тут же на месте: дом – шутка ли – квадратную версту занимал, до восьми тысяч людей одновременно жило. И не только сироты, часть здания сдавалась внаем под квартиры. Левитан здесь жил, Верещагин, историки Ключевский, Забелин и много кто еще.

После революции сирот из Воспитательного дома вытряхнули, а здание отдали профсоюзам. А зря: беспризорников революция породила без числа, пришлось даже Комиссию в 1921 году по улучшению жизни детей создавать. Возглавил ее Феликс Дзержинский, одновременно в 1921 году нарком внутренних дел (одной, значит, рукой расстреливал родителей, а другой опекал осиротевших детей). Строить-то он, подобно Бецкому, не строил, зачем: отобрали усадьбы у помещиков и монастыри у церкви – вот вам и приюты да колонии для малолетних преступников. А центр Москвы – он не про сироток.

Тем более интересно, что имя Дзержинского оказалось все-таки связано с Воспитательным домом на Москворецкой набережной: в 1938 году здание отдали Военной академии имени рыцаря революции. Дом оказался для академии мал, и потому его еще достраивали – добавили целый правый корпус, отчего главное здание стало симметричным. В 1997 году «железного» Феликса, который ни при чем, из названия Академии убрали. Сменили на Петра Великого, и это справедливо: при основании в 1820 году учебное заведение называлось Артиллерийской академией, а царь Петр начинал свою военную карьеру бомбардиром Михайловым. Так что Воспитательный дом до XXI века воспитывал. Кадры для Ракетных войск стратегического назначения.

Высотные здания

Московские вертикали

Две гостиницы, два жилых дома, два министерства. Как только понимаешь, что объединяет эти московские достопримечательности, так сразу и называешь недостающее в списке седьмое здание – МГУ на временно Ленинских, а на самом деле Воробьевых, горах. Потому что все путеводители и москвичи, этих путеводителей не читавшие, называют гостиницы «Украина» и «Ленинградская», жилые дома на Котельнической набережной и Кудринской площади (для тех, кто еще живет в СССР, – площадь Восстания), а также здания Министерства иностранных дел на Смоленской площади, бывшего Министерства транспортного строительства СССР у Красных Ворот и Университет одним словом – высотки.

Сегодня высотка – такое же укоренившееся московское слово, как Солянка или Лубянка. К последней, в контексте советской эпохи, оно, конечно, ближе. Безусловно, нельзя сказать, что высотные здания появились в Москве исключительно вследствие Октябрьской революции – в мире есть небоскребы и повыше нашенских, главным условием их появления было изобретение лифта. Тем не менее своим существованием московские высотки обязаны советской власти, а точнее – идее ее прославления, выраженной в архитектурной форме. Не будем вас морочить – короче говоря, «спасибо» следует сказать Дворцу Советов.

Подробно о Дворце Советов мы здесь говорить не будем, для него есть своя буква. Скажем важное для темы нашего разговора: здание должно было служить высоченным – 415 метров – пьедесталом для статуи Ленина, высотою восемьдесят метров. Таким образом, в самом центре города возникала почти пятисотметровая орясина, непокорной главой вознесенная куда выше Ивана Великого, который как раз в одну только статую Ленина высотой. Чего будет один кол в небо торчать, подумали архитекторы… Ох нет, они подумали, разумеется, гораздо более правильными словами на своем архитектурном языке: что-то там про вертикали, поддерживающие связь Дворца Советов с окружающей застройкой. Но смысл, уверяем, мы передали правильно.

Одним из первых это понял Дмитрий Николаевич Чечулин, который еще до войны выиграл конкурс на строительство дома на Котельнической набережной именно потому, что догадался сделать его центральную часть 24-этажной. Единственную из всех, эту высотку и строить начали до войны. А после войны на подъеме чувств и экономики приняли решение о строительстве еще семи высотных зданий. Мы не путаемся в арифметике – просто одно в районе Зарядья возводить не стали, на его месте потом построили ныне почившую гостиницу «Россия». Пишут даже, что высотки и заложили прямо в день празднования 800-летия Москвы в 1947 году.

Все семь высоток – разные. У каждой свои архитекторы, свой проект, даже высота разная – от 17 этажей гостиницы «Ленинградская» до 235 метров главного здания МГУ. Каждая увенчана шпилем, как утверждает молва, из-за случайно оброненного и неправильно понятого сталинского замечания. Проезжал, говорят, Сталин мимо стройки на Смоленской площади и пробурчал в усы что-то вроде: «Пиль». Срочно увенчали все постройки шпилями. Потом, рассказывают, лучший друг советских архитекторов все удивлялся, что за дурак велел шпили поставить. Неправдоподобная, но, что и говорить, характерная история: не зря именно высотки вызвали к жизни бурное словотворчество. Как только ни определяли их стиль: ампир во время чумы, архитектура эпохи баракко и даже репрессанс. Справедливости ради отметим: все это относилось к времени, а не к зодчеству. Что же до архитектуры… Высотки, конечно, не Пашков дом, но по сравнению со «вставными челюстями» Нового Арбата или «башенным стилем» новорусской эпохи – очень даже ничего.